— Нужно сначала выслушать самого Петровского. — мирно предложил я. Петровский мне в принципе нравился, вдумчивый спокойный человек. — Дать возможность оправдаться.
Тот молча сидел на пенечке, свесив голову, как будто вопрос шёл не о нем, а о чем-то далёком, ему совсем не интересном.
— Давай, Петровский, отвечай, — поддержал меня Рыков, — тебе людей доверили, важное направление выделили, а ты нюни распустил, отсиживался в лесу как сурок.
Петровский поднялся на ноги. Худое небритое лицо выражало крайнюю усталость и отчаяние.
— Что я могу сказать, товарищи? Подвел я вас, подвёл партию и страну. Не ожидал, что за наши операции фрицы будут расстреливать военнопленных. Но это не самое страшное, подкосило меня другое: за последнюю нашу операцию, когда мы сожгли склад с боеприпасами, фрицы расстреляли пять десятков мирных жителей. Женщин, детей, стариков.
У меня бойцы руки опустили. Да и я сам… поддался настроению товарищей. Простите меня пожалуйста, поручите любое дело. Хочу искупить свою вину кровью. Даю слово, не подведу.
Командиры молчали. Понять Петровского было можно, а простить никак нельзя. Потому что каждый из них был в похожей ситуации. Каждый удар по себе немцы вымещали на военнопленных, а теперь значит уже начали и на мирных жителях. Но что нам оставалось делать? Тоже притихнуть и опустить ручки, или ещё злее бить фашистов?
— Может быть ограничиться на этот раз выговором? — предложил Рыков. — Если Петровский все осознал и готов исправиться?
— Сможет ли Петровский реально собраться и своих бойцов построить вот в чем основной вопрос. Там ведь не только он сам потерял желание сражаться, там ведь еще и бойцы, насколько я понимаю, опустили руки, — сказал я. — Ты сам как, Петровский, готов попробовать продолжать командовать или лучше в рядовые?
Петровский пожал плечами. Но по поникшему виду было ясно, что командовать и нести ответственность он не рвётся. Может быть когда-нибудь позже. Больно уж сердце у Петровского разрывалось за погибших якобы по его вине гражданских.
— Тогда у меня другое предложение: Петровского снимаем с командной должности. Слишком у него чуткая совесть и трепетное сердце. Командир должен уметь держать удар и нести потери, когда это необходимо. — сказал я жестко. — Есть кандидаты в командиры отряда? Лучше чтобы из самого отряда, авторитетный товарищ среди бойцов.
— У Петровского есть помощник, Толочко. Вроде крепкий товарищ. — отозвался Ветрук с некоторым сомнением. — Я с ним общался, есть в нём твёрдый стержень.
— Точно справится? Почему тогда он допустил бездействие отряда? — Засомневался Рыков.
— Он справится, — отозвался неожиданно Петровский. — Толочко постоянно спорил со мной и требовал продолжить борьбу. Даже трусом называл наедине. Партизаны нашего отряда его очень уважают. Уверен, он сможет снова поднять товарищей на борьбу. Толочко хоть не кадровый военный, но до войны служил в военизированной охране на оборонном заводе.
— Тогда пусть командует. — с облегчением махнул рукой Ветрук. Как представитель Ставки в партизанском крае он получал люлей из Москвы как за наши неудачи, так и за наше бездействие.
