Но мы его взяли за ноги и немного потрясли, и деньги на оперативные расходы таки сразу нашлись.
— Вы его что ограбили? — нахмурился я.
— Как можно, товарищ командир? Мы ему расписку написали, что взяли деньги под отчёт.- улыбнулся сержант. — А то что фингал под глаз поставили, это он сам виноват, нечего было обзываться.
Я засмеялся в ответ. Наш кассир был удивительно душной личностью. Мне самому несколько раз хотелось его лично поставить к стенке, ну или хотя бы начистить морду. В отряде народ хотел устроить ему тёмную и намять бока. Видимо диверсанты Вахромеева, парни резкие и горячие, не избежали искушения.
По размышлении мы решили не делать большой замысловатый крюк с ранеными до надёжной деревни, а временно разделиться. Отправили раненых с десятком бойцов для сопровождения и деньгами, а сами уменьшившимся отрядом двинулись вдоль железной дороги.
Обустройство раненых вещь, конечно, архиважная, но про нашу основную задачу тоже забывать не следовало.
Мы нашли новое местечко для засады и стали ждать ремонтную бригаду.
Спустя час когда немного обустроили позицию на случай перестрелки, с востока показалась дрезина с рельсами, и несколькими железнодорожниками, затем ещё одна с десятком немцев и пулемётом.
Судя по всему немецкое командование всерьёз озаботилось охраной путейцев.
Видимо не только нам пришло распоряжение Ставки выбивать профессионалов, способных быстро чинить взорванные железнодорожные пути, пошедших на службу к фрицам.
— Вася, на тебе пулемётчик, — скомандовал я, когда дрезины поравнялись с нашей позицией. — Огонь.
Немецкие охранники даже «мама» крикнуть не успели, так как стреляли в них мы из двух десятков стволов.
Тела, пронзеннными пулями, попадали на железнодорожную насыпь на рельсы, оставшиеся в живых путейцы на первой дрезине подняли руки вверх.
Пара наших, Первушин и Мышкин, быстро подбежали к немцам и прикончили тех кто остался в живых.
— Немцы всё, товарищ командир. — крикнул Мышкин.
Большая часть отряда вышла к дрезинам, в лесу остались нас прикрывать Вася и пулемётчик.
Бойцы побежали смотреть трофеи, а мы с Вахромеевым подошли к железнодорожникам.
Их было четверо, обычные работяги, одетые в грязную заляпанную маслом спецовку.
Они смотрели на нас испуганно, не ожидая ничего хорошего.
— Может быть отпустите нас товарищ командир? — спросил один из них, усатый, среднего возраста, сероглазый.
— Отпустим и вы снова на фрицев начнёте работать? — спросил я вполне дружелюбно. — Помогать рейху захватывать нашу страну?
— А куда деваться? Жрать что-то надо, красная армия, которая всех сильней, быстро драпает к Москве, бросая оружие и технику. Не будешь работать — значит коммунист или комиссар, вот тебе расстрел или лагерь. Жене и детям кранты. — усатый рассерженно махнул рукой.
— Не надо нас жалобить, — хмуро сказал Вахрамеев. — Пока ты на немецкой пайке пузо растишь, наши товарищи там под Москвой погибают каждый день тысячами чтобы остановить фрицев.
Ты лучше сбегай туда к ним, расскажи про свою тяжёлую долю, может быть они тебя пожалеют. хотя вряд ли. Мужики сейчас родину защищают, а ты её продал за пайку, сука кулацкая.
