Она осекается, судорожно сглатывая.
— Тебе просто противно, — тихо заканчиваю я за нее, чувствуя, как внутри всё скручивается в
тугой узел.
— Да! Мне противно! — выплевывает она мне в лицо, и ее глаза наполняются слезами. — Но не
от них. А от себя. От того, что я, взрослая, умная женщина, врач, позволила себе на секунду,
на одну крошечную, жалкую секунду поверить, что ты видишь во мне что-то другое! Что ты не
такой, как они. Ты из их мира, Ринат. Что ты забыл рядом со мной? Ты защищал меня? Спасибо,
рыцарь. А теперь возвращайся в свой мир и оставь меня в покое!
Ее слова режут по живому. Она не верит мне. Она замуровала себя в своей неуверенности, и
эта стена кажется прочнее бетона за ее спиной.
— Мой мир? — хриплю я.
Делаю еще один шаг, вторгаясь в ее личное пространство так близко, что чувствую тепло ее
дыхания на своих губах.
— Ты хочешь знать, где мой идеальный мир, Люда?
Она пытается отвернуться, зажмуриться, но я поднимаю руки и осторожно беру ее лицо в свои
ладони. Она вздрагивает, но не отстраняется.
— Открой глаза, — шепчу я, умоляюще. — Пожалуйста. Посмотри на меня.
Медленно, неохотно она смотрит прямо на меня. В ее глазах плещется целый океан боли и
страха.
— Мой мир, — говорю я, — рухнул месяц назад. Когда я валялся на полу в палате. И знаешь,
кто построил новый? Ты.
Я глажу большими пальцами ее скулы. Она замерла, почти не дышит.
— Мои друзья — тупые, одноклеточные животные. Они идиоты с промытыми мозгами, которые
измеряют ценность человека сантиметровой лентой. Я был таким же. Я был слепым, высокомерным
кретином, пока ты не вытащила меня с того света.
— Ринат… — ее голос дрожит, она пытается прервать меня, но я не даю.
— Нет, ты послушаешь! — я сбиваюсь на отчаянный, хриплый шепот. — Ты думаешь, мне есть дело
до твоих габаритов? Люда, леший тебя дери, я смотрю на тебя и слепну! Ты самая роскошная,
самая потрясающая женщина из всех, кого я когда-либо знал! Твой ум сводит меня с ума. Твой
сарказм заводит меня так, что я готов лезть на стену. Твоя улыбка… когда ты смеешься, от
твоих ямочек у меня сносит крышу.
Слеза срывается с ее ресниц и катится по щеке, обжигая мой палец. Я стираю ее, не в силах
оторвать взгляд от ее губ.
— Я задыхаюсь без тебя, — с надрывом, искренне признаюсь я. — В этой больнице без тебя
нечем дышать. Профессор, таблетки, режим — это всё бессмысленно, если ты не зайдешь в палату
и не скажешь мне какую-нибудь колкость. Ты мне нужна. Не как врач. Я люблю тебя.
В бетонной шахте повисает оглушительная тишина. Слышны только мое сбитое дыхание и ее
судорожные вдохи.
Она смотрит на меня. Она ищет в моем лице ложь, насмешку, жалость — и не находит. Потому
что в них только абсолютная правда.
— Ты ненормальный, спасатель, — шепчет она, и ее губы вдруг дрожат от неуверенной,
надломленной улыбки. Слезы текут по ее щекам безудержным потоком, но это уже не слезы боли.
— Я знаю, — выдыхаю я, чувствуя, как стальные тиски, сжимавшие сердце все эти дни,
лопаются. — Я больной мерзавец. Но я твой больной мерзавец. Вернись ко мне, Люда. Вылечи