ответила на звонок. Ты бы не вышла в холл. Мне пришлось устроить тебе инфаркт, чтобы ты
прибежала ко мне сама.
— Ты идиот, — реву я ему в плечо, цепляясь побелевшими пальцами за его футболку, словно
утопающий за спас-жилет.
Я не могу оторваться от него. Я врастаю в него каждой клеточкой.
— Меня уволят. У нас тут собака в реанимации.
— Пусть попробуют, — рычит он, и я чувствую, как вибрирует его грудь от смеха.
Он слегка отстраняет меня от себя, не выпуская из объятий.
Его большие пальцы бережно, с какой-то невыносимой нежностью стирают мокрые дорожки слез с
моих пылающих щек.
— Ричи, апорт, — коротко бросает Ринат.
Пес радостно тявкает, подбегает к нам и утыкается мокрым носом мне в ладонь.
Дрожащими пальцами вытаскиваю из ошейника белый конверт. На нем размашистым почерком
написано: «Доктору Кожевниковой. Лично в руки».
Открываю его.
Внутри — официальный медицинский бланк частной клиники.
Заключение экспертной комиссии профессора Кауфмана.
И в самом низу, жирным шрифтом, обведено красным маркером: «Миокард восстановлен полностью.
Годен без ограничений к работе спасателем на воде».
А на обратной стороне бланка, тем же кривым, торопливым почерком Рината дописано:
«Годен только для того, чтобы любить Людмилу Кожевникову. Мой берег — это ты».
Мои колени подкашиваются.
Если бы он меня не держал, я бы рухнула прямо на этот кафель к лапам ретривера.
Поднимаю на него глаза, полные слез, не в силах вымолвить ни слова.
Все мои комплексы про тучную фигуру, про разные миры, про домашнюю клушу и супергероя — всё
это сейчас рассыпается в пыль, сгорает дотла в огне его штормовых глаз.
Он здоров. Он получил обратно свое море. Ему больше не нужна моя опека.
Он пришел сюда не как сломанный пациент к спасителю. Он пришел сюда как мужчина, который
выбрал свою женщину.
— Ты свободен, Ринат, — шепчу я, глотая слезы. — Ты можешь вернуться в воду. Зачем тебе я?
— Потому что без тебя мне там нечем дышать, — просто и честно отвечает он.
Он не дает мне шанса на возражения. Наклоняется, его рука зарывается в мои волосы на
затылке, и он накрывает мои губы своими.
Это поцелуй-землетрясение. Он голодный, отчаянный, собственнический. Он целует меня так,
словно пытается выпить всю мою боль за этот месяц, словно хочет заклеймить меня, присвоить,
растворить в себе. Я отвечаю ему с такой же первобытной, дикой страстью, приоткрывая губы,
впиваясь ногтями в его плечи. Я забываю, где мы находимся. Я забываю про медсестер, про
камеры, про стерильность. Я пью его дыхание, чувствуя вкус соли на его губах и безумный,
идеальный, самый прекрасный на свете ритм его здорового сердца, бьющегося в унисон с моим.
Где-то на заднем фоне раздаются аплодисменты медсестер. Ричи радостно гавкает, прыгая
вокруг нас.
Ринат с неохотой отрывается от моих губ, тяжело дыша, но его лоб всё еще прижат к моему.
Его глаза сияют торжеством.
— Ну что, Людмила Павловна? — хрипло мурлычет он, дразняще проводя большим пальцем по моей
нижней губе. — Оформляйте меня в стационар. У меня хроническая зависимость. И лечиться я