этого пляжа, ни вышки, ни моего гениального кардиолога с самым острым языком и самым горячим
телом на планете.
Его слова, произнесенные с таким надрывом и такой искренностью трогают меня до глубины
души.
К горлу подкатывает колючий, горячий ком.
Слезы, от которых я так и не научилась защищаться, когда дело касается Рината, застилают
обзор.
Это невыносимо.
Эта любовь настолько огромна, настолько физически осязаема, что она рвет меня изнутри на
части.
Нам дали второй шанс, выцарапанный у смерти, и мы живем его так, словно каждый день —
последний.
— Ты не проснешься, — шепчу я, смаргивая слезы, которые тут же катятся по щекам.
Я улыбаюсь ему самой светлой улыбкой, на которую способна.
— Ты здесь. И я здесь. И мы вместе.
Ринат бережно стирает влагу с моих щек, улыбаясь в ответ.
— Ну всё, доктор Садистка, не плачь, а то я сейчас брошу пост и увезу тебя домой, нарушив
все контракты с муниципалитетом. Давай лучше сюда свои булочки, пока я не сошел с ума от
голода.
Я делаю глубокий вдох. Воздух в легких дрожит. Мои руки, привыкшие с точностью вводить
препараты в вены, сейчас предательски трясутся.
Момент настал.
Господи, я готовилась к этому всю неделю.
Я придумывала тысячу сценариев.
Хотела заказать торт с надписью, купить пинетки, устроить квест.
Но сейчас, стоя здесь, на продуваемой ветрами вышке, прижимаясь к его горячему телу, я
понимаю, что всё это шелуха.
Нам не нужна мишура.
Я не тянусь к корзинке. Вместо этого я отступаю на полшага.
Беру его большую, сильную ладонь. Ту самую, которой он перерезал поводок тонущей собаки, ту
самую, которой он гладил мое лицо, когда я плакала от бессилия в больнице.
И медленно, глядя ему прямо в расширившиеся зрачки, опускаю его руку себе на живот. Ниже
талии.
Туда, где под тонкой тканью голубого платья пока еще нет никаких внешних изменений.
Ринат замирает. Его пальцы на моем животе вздрагивают. Брови сходятся на переносице в
полном непонимании.
— Люда? У тебя что-то болит? — голос мгновенно садится, в нем вспыхивает тревога.
Мой муж готов прямо сейчас вызывать скорую, вертолет, и реанимацию.
— Нет, мой хороший, — мой голос дрожит так сильно, что я едва выговариваю слова.
Накрываю его руку своей, прижимая ее плотнее к себе.
— У меня ничего не болит. Просто… как кардиолог, я обязана сообщить тебе о новой патологии
в нашей семье.
— Какой патологии? — он бледнеет под загаром. — Люда, не пугай меня… Что с тобой?
— Со мной всё в порядке, Р нат, — я смеюсь сквозь слезы, которые снова катятся по лицу
безудержным, счастливым потоком. — Со мной всё отлично. Просто… внутри меня теперь бьется
еще одно сердце.
Океан продолжает реветь. Чайки продолжают кричать. Дети на пляже продолжают смеяться. Но на
нашей вышке время останавливается.
Я вижу, как смысл моих слов мучительно долго пробирается сквозь его панику к сознанию.
Его рот приоткрывается. Серые глаза распахиваются так, что радужка кажется огромной.
Секунду он не дышит. Вообще. Я как врач почти готова проверить его пульс.
А потом его лицо искажается.
В нем смешивается такой шквал эмоций, что описать это невозможно.