Я загнанный в угол зверь, калека, прикованный к койке, и эта женщина, этот символ
физической лени, смеет мной командовать!
Страх мутирует в слепую ярость.
Я должен защититься, должен разрушить ее спокойствие, чтобы не чувствовать себя таким
ничтожным. И я бью по самому очевидному.
— Вы?! — я выплевываю это слово, задыхаясь от злобы и отчаяния.
Моя грудь ходуном ходит. Кардиомонитор заходится истеричным писком.
— Вы собираетесь лечить мое сердце?! Да вы на себя посмотрите! Как врач, который не может
отказаться от булочек и не следит за своим телом, может спасти мое?!
Повисает тяжелая тишина, нарушаемая только писком аппаратуры.
Я жду, что она покраснеет, смутится, опустит глаза. А может быть, даже выскочит из палаты в
слезах. Я жду хоть какой-то реакции уязвленной женской гордости.
Но Людмила Кожевникова даже не моргает.
Она очень медленно убирает руку с моего плеча. Выпрямляется.
Ее лицо не выражает ни боли, ни обиды. Только презрительное снисхождение.
Она смотрит на меня так, как энтомолог смотрит на бьющегося в агонии, но довольно глупого
жука.
Затем она небрежно поправляет воротник халата, достает ручку из кармана и делает пометку в
моей карте.
— Мои булочки, Смирнов, — ее голос звучит тихо, но в этой тишине столько яда, что им можно
парализовать слона, — к счастью, никак не мешают мне читать вашу кардиограмму. Которая
сейчас, к слову, выглядит хуже, чем карьера актера провинциальной массовки.
Она склоняется надо мной, опираясь руками о края кровати. Ее лицо оказывается неожиданно
близко к моему.
Я вижу гладкую кожу, острый блеск темных глаз и глубокие ямочки на щеках.
— Вы правы в одном, — чеканит она, глядя мне прямо в глаза. — Я люблю вкусно поесть. И у
меня есть лишний вес. Но знаете, в чем между нами разница, «супермен»? Я не пытаюсь
компенсировать свои скрытые комплексы, убивая себя в ледяной воде ради того, чтобы кому-то
доказать свою значимость. Вы думаете, ваши кубики пресса и бицепсы делают вас бессмертным
богом?
Открываю рот, чтобы огрызнуться, но она не дает мне вставить ни слова.
— Ваша отличная физическая форма сейчас лежит здесь, привязанная проводами к розетке, и не
может самостоятельно даже доползти до утки! — она бьет по больному месту. — А моя
«неидеальная» форма, как вы изволили выразиться, сейчас стоит над вами. И именно моя рука
будет вводить вам гепарин, чтобы ваш отличный, спортивный тромб не оторвался и не отправил
вас прямиком в морг до конца этих суток.
Я задыхаюсь. Не от боли в сердце. От ее слов. Они разрывают на куски жалкие остатки моего
эго.
Я хочу отвести взгляд, но не могу.
Она выпрямляется, ее лицо снова становится непроницаемым.
— Так что слушайте сюда, спасатель, и запоминайте, — Кожевникова чеканит каждое слово. — В
стенах этой палаты ваши спортивные достижения не стоят ни копейки. Здесь все решает моя
голова и мои знания.
Она на миг замолкает и переводит дыхание.
— И если вы хотите когда-нибудь снова натянуть свои дурацкие красные плавки и побежать по
пляжу, играя мускулами перед девочками, вы будете слушаться каждого моего слова. Вы будете