Кажется, Лекса кричала. Калэйи не мог разобрать, потому что она превратилась в вихрь и разрывала в клочья все, что попадалось на пути. Мелькали перед глазами стрелы, сферы, пауки, колючки. Габи раскидывал их, а они снова наползали. Неподалеку испепелял нечисть Константин, Михаил охапками сминал напиравшую пакость и своею десницей оберегал окружающих – ангелов и демонов без разбора.
Бой кипел. Но для Калэйи вдруг что‑то изменилось. Маленький свирепый вихрь замер. Черная змея держала в кольцах Лексу и впивалась ей в шею. Лекса конвульсивно содрогалась, меч выпал из рук и полетел в геенну. На светлые волосы, выбившиеся из-под шлема, брызнула алая кровь. Или яд?
Калэйи ринулся на помощь, но было поздно – Лекса уносилась в кипящую бездну. «Боже, Боже! Это должно прекратиться!» – повторял про себя харамада, продолжая раскидывать атаковавших его врагов. Но ни надежды, ни спасения, казалось, не было. Все, что он видел, – бесконечный бой, кипевший между смертоносными стенами пламени.
Перед глазами мелькнула красная полоса и ударила в левое предплечье. Потом снова – в плечо. После третьего укуса Последний поднял голову. Над ним нависла монструозная алая морда с волосатыми хелицерами. И последний укол – в удобно подставленный лоб.
Паука испепелил подоспевший харамада. Но Габи уже этого не видел. Он летел – вверх или вниз, непонятно. Ему было и легко, и трудно одновременно. Он не мог вздохнуть, не мог стонать. Рев огненной сечи удалялся. Очертания становились размытыми. Накатывала темнота.
И наконец не стало ничего.
Габи очнулся. Все вокруг казалось странным – будто он тонул в густом тумане. Он видел свои руки, но ладони будто залило жидкой белой краской. На нем снова был его молочный хитон. Крылья вернулись – ангел восторженно расправил и сложил их пару раз, чтобы снова ощутить их движение и мягкость.
Куда он попал? Здесь не было ничего, но Габи чувствовал себя хорошо, тепло и спокойно. Так, словно где‑то за пределами этого тумана не бушевал Армагеддон и он не терял друзей, не погиб сам и не проснулся в один момент самым жалким и ненавидимым ангелом во всем горнем мире. Даже в раю не существовало такой безмятежности. Поразмышляв об этом еще немного, Габи стал понимать, где он находится и куда подевались тревоги и печали, горе и сомнения. Кто вернул ему первозданный облик, кто невидимо присутствовал вовне и внутри.
– Адонай… [16] Господин, – прошептал Габи, и окружающая белизна будто улыбнулась и качнула его на невидимых волнах.
Габи заплакал. От переполнявшей его благодарности, счастья и стыда. Вся его жизнь, все мысли и чувства, все поступки и желания собрались на острие одного мгновения и пролились из глаз теплыми слезами. Он вспомнил свои ошибки и достижения, радости и горести, свой путь от начала до последней минуты, которая потерялась на поле сражения. И заплакал еще горше, сокрушаясь, что за ничтожную жизнь ему выпадает такой благой конец.
Габи почувствовал, как его слезы утирают, гладят по волосам, а сердце обволакивает добротой и прощением. Тысячу лет ангел мог бы петь осанну, но не выразил бы и толики того огромного счастья, поселившегося в его душе, которая больше и не принадлежала только ему. Он стал отражением Создателя, тонким узором на его безмерном совершенстве и невыразимом величии.