– И? – уточнил Алекс.
– Ну и всё… Что происходит, тоже никто не знает. Или не говорит… – Вальге стряхнул с колена невидимые крошки, а Лекса закатила глаза.
– Да ну не может быть! В такой‑то открытой либеральной среде! – ядовито тяпнула она.
– Мне‑то хоть скажут, когда узнают, в отличие от вас, правдоносцев! – огрызнулся в ответ Вальге.
– Вы мне надоели. Оба, – с раздражением констатировал Габи. На повестке дня стояли вопросы, которые интересовали больше, чем межпартийные дрязги.
Итого теперь они знают, что дело серьезное, – это раз. У них может быть не меньше сведений, чем у вышестоящих, – это два. Но, по крайней мере, им никто активно не мешает, что, безусловно, плюс, – это три.
– А у тебя много этих стекляшек? – спросил Габи, указывая на шпионящие шарики, периодически мелькавшие в углах чердака.
– Уж не беспокойся, у нас технологий в достатке! – весомо уверил Вальге. – Распределим их по всем домам?
– Да. – Габи кивнул. – Причем и у людей, пострадавших у ангелов, и у тех, кто остался без присмотра демонов. Сдается мне, Корень оплетал и тех, и других.
– Жаль, его теперь нет, – тихо проговорил Вальге, и Габи был вынужден с ним согласиться.
Глава 27
Ухватить тень за хвост
Большая деревянная сова мерно водила глазами вправо-влево. Тик-так! Тик-так! Маятник загипнотизировал Габи этим «тик-так! тик-так!». Поэтому, когда из чрева птицы раздался резкий скрежет и хриплые часы пробили половину двенадцатого, Габи вздрогнул всем телом. «Чтоб тебе просфоры не видать! – ругнулся в сердцах он, сгоняя транс. – Кому пришло в голову создать эти бесконечно мечущиеся глаза?»
Вся обстановка дома была такой же древней, как и архаичные настенные часы. Сероватые от времени кружевные салфетки целомудренно укрывали палеотелевизор, а в серванте, видавшем свой зенит во времена освоения целины, построились белые слоники и хрустальные рюмочки. И даже на стене над железной пружинной кроватью еще висел узорчатый ковер. Во всех этих вещах когда‑то теплилась жизнь, и ее эхо еще звучало через мерное цоканье глазастых часов: тик-так! тик-так!
Габи уже не знал, куда себя деть от ноющего предчувствия, что он находится не в том месте, не в то время. Это был дом одного из пропавших ангелов и его замечательного старого человека, который заснул за баранкой трактора и снес ветхий коровник. Кроме перепуганных буренок, пришибленных, но не сломленных, в постройке, по несчастью, оказался и местный агроном. Слишком неудачно он стоял под одной из потолочных балок. Много хлеба недополучат люди в этой и окрестных деревнях теперь, когда не стало знатока земли и злаков, у которого под руками наливались соком даже чахлые колосья. Такого бедный добрый тракторист и его больное сердце пережить не смогли.
Все в комнате шелестело прошлым. Покрывала переговаривались со столом о том, куда ушло тепло. Ветхая чашка в щербинках и паутинке трещинок еле слышно просила напиться. Рукомойник, спрятанный за выступом кухоньки, мечтал хоть ненадолго выглянуть в окно.
И посреди этой меланхолии неистово психовал Габи. Он кусал губы и остервенело отдирал заусенцы. Что‑то случится, но он чувствовал всеми фибрами души: не здесь и не с ним. Он облетел вокруг дома – никого. В волшебном наблюдательном зеркальце тоже все было уныло и спокойно. Габи бесконечно прокручивал туда-сюда картинки различных мест, где парили невидимые аргусы. Наконец это занятие ему наскучило. Его снова ненадолго загипнотизировали часы. Выныривая из ступора, Габи хлопнул себя по щекам. Затем прислушался к тихому шепоту. Нервы ни к черту. Нужно было успокоиться.