Колокольчик звякнул.
Гарри поднял голову.
В дверном проёме стоял человек.
Высокий, худой, чёрные волосы до плеч, слипшиеся, грязные, в пыли и чём-то, что могло быть кровью. Бледное лицо, тёмные глаза, выражение — загнанное, дикое, как у зверя, который бежал долго и забился в первую попавшуюся нору. Одежда — странная, тёмная, кожаная, разодранная на плече и на груди. Доспех? Что-то, что когда-то было доспехом.
Человек тяжело дышал. Одна рука прижата к рёбрам. Другая — вцепилась в дверной косяк, и пальцы побелели на костяшках.
Гарри посмотрел на него. Секунду. Две.
Он видел такие глаза. В зеркале, двадцать лет назад. В Хогвартсе, после битвы, когда всё закончилось и адреналин схлынул, и осталась только тишина, и тело, которое держалось на одном упрямстве. Глаза человека, который проиграл что-то важное — или выиграл, и победа оказалась хуже поражения.
— Открыто? — спросил человек. Голос — хриплый, надломленный. Акцент — странный. Ни британский, ни американский. Старый. Театральный.
— Открыто, — ответил Гарри. — Садитесь.
Человек отпустил косяк. Шагнул внутрь — одна нога, вторая. Его качнуло. Гарри шагнул из-за стойки, придержал за локоть — машинально, как придерживают пожилых гостей, которые оступились на пороге.
Локоть под его рукой был ледяным. Сквозь кожу доспеха — ледяным. Как камень зимой.
Человек сел за стойку. Тяжело, с выдохом, будто из него выпустили воздух. Положил руки на стойку — длинные, тонкие пальцы, ссадины на костяшках, грязь под ногтями. Посмотрел на Гарри.
— Чай или кофе? — спросил Гарри.
Человек моргнул. Медленно, как будто вопрос был на незнакомом языке.
— Ты знаешь, кто я? — спросил он.
— Мне всё равно, кто вы, — ответил Гарри. — Мне важно: чай или кофе?
Пауза. Длинная. За окном завыла ещё одна сирена.
— Чай, — сказал человек.
Гарри заварил чай. Чёрный, крепкий, горячий. Поставил перед ним чашку.
Человек обхватил чашку обеими руками. Пальцы дрожали, мелко, едва заметно. Он поднёс чашку к губам и пил долго, медленно, глоток за глотком, с закрытыми глазами. На его лице — грязном, разбитом — проступило что-то похожее на удивление. Или на боль. С такими лицами сложно различить.
Макгонагалл сидела в своём углу. Спицы остановились. Она смотрела на гостя — прямо, открыто, и в её глазах Гарри увидел узнавание. Макгонагалл знала. Или догадывалась. Или чувствовала — так, как чувствуют старые волшебницы, пережившие две войны.
— Круассан? — спросил Гарри.
— Что?
— Круассан. Свежий. Утром пёк. У вас кровь на виске, и вы дрожите. Вам нужно поесть.
Человек посмотрел на него. Тёмные глаза, острые, злые, умные. Глаза того, кто привык читать ложь в чужих лицах и обычно находил. Он искал в лице Гарри подвох — ловушку, расчёт, узнавание, страх. Что-нибудь привычное. Что-нибудь, с чем можно работать.
Гарри стоял за стойкой и протирал стакан.
— Круассан — три доллара, — сказал он.
Человек рассмеялся. Коротко, сухо — как кашель. Рёбра отозвались болью, и он скривился.
— Ты странный, — сказал он.
— Мне говорили.
— Весь город в руинах. Армия с неба. Люди бежали, прятались, кричали. А ты стоишь за стойкой и предлагаешь круассан.