Вещей у Марии Васильевны оказалось уйма. И в основном, на взгляд Клавы, все ненужное. И все же она с интересом рассматривала найденные фотографии молодой мамы. Перебрала советские открытки, присланные родней равным давно. Клава перебирала семейные реликвии, пока не наткнулась на саквояжек из коричневой кожи, изрядно потрепанной, но все же сохранивший форму. Любой кожзам уже расползся бы за это время.
Вообще, Клава не любила, когда шарились в ее вещах, и могла закатить нехилую истерику, обнаружь она подобное любопытство со стороны матери или подруги. Но удержаться от того, чтобы не заглянуть внутрь, казалось невозможным. Клава невольно представила, как находит любовные письма или секретный дневник, или, вот же воображение, свидетельство, что Клава приемная дочь.
Клава щелкнула желтыми металлическими замками, заглянула внутрь. Сумка отдавала слабым запахом Вечерней Москвы, и Клаве этот запах показался даже приятным. Внутри, против ее ожидания, лежал ворох бумажек. Театральные программки, безжалостно засушенная роза, погремушка. Похоже, Клава нашла мамин сундучок с драгоценностями. И кипа листочков, исписанных корявым почерком явно не ее матери. Клава опять заколебалась. Вот это уже действительно вторжение в частную жизнь. Все-таки любовные письма? Клава посмотрела на часы – третий час ночи. Если она начнет читать, то точно не сможет уснуть до утра. Взяв себя в руки и глубоко вздохнув, Клава положила листочки обратно и захлопнула саквояжек.
Утро началось как обычно, с полного, тотального нежелания разлеплять глаза и принимать вертикальное положение. Но необходимость отвести Олежку в садик и зайти в больницу пересилили. Клава как обычно долго пила кофе, глядя в кухонное окно на увядающую клумбу во дворе. С шипением и ворчанием залазила в тесные джинсы, тем не менее довольная уже тем, что может в них залезть и застегнуть, впервые за три года. Олежка лохматый и такой же недовольный со сна, как и Клава, сидел за столиком и вазюкал ложкой кашу.
Садик Клава нашла недалеко от дома, практически через два дома, но это нисколько не мешало ей приводить ребенка едва ли не позднее всех. Детей в него ходило немного, всем не исполнилось и пяти лет.
– Мне нужно с вами поговорить, – сказала воспитательница. Она была уже немолода, с морщинками вокруг глаз, в леопардовой кофте и черных брюках, с гвардейской выправкой, весь ее вид источал мощь и интеллект. Клава ее уважала и побаивалась.
– Да? – Клава подняла на нее взгляд. Она сидела на корточках, застегивая Олежке сандалики. Олежка хлопнул маму ладошкой по макушке.
– Вы к специалистам ходите? – спросила воспитательница. Клава сморгнула.
– Нет, – сказала она. Какие специалисты? Зачем?
– Я дам вам телефон хорошего невропатолога, – сказала воспитательница. – И вам к психологу нужно походить. И с ребенком заниматься больше. Вы знаете, что он еще не умеет сам одеваться? И…
– Он же еще маленький, – возмутилась нападками Клава.
– Дети в четыре года уже читать умеют, – отрезала воспитательница. Клава беспомощно посмотрела на Олежку.
