Наконец-то. Я вставляю ключ в замок, открываю дверь. Все это в основном на ощупь, потому что я рыдаю, глаза полны слез, все плывет. Я толкаю дверь, и комната, которая должна была быть теплой и уютной, предстает холодной и сырой, будто бы подтопленной. Я вытаскиваю ключ, закрываю дверь, шатаясь иду через комнату. Срываю одежду и просто бросаю ее на пол.
Рыдания не отпускают меня, с тех пор как я развернулся на Незер-стрит и осторожно объехал тело посреди мостовой. Рыдания ранят мое горло, сжимают грудь. Слезы щиплют глаза. Нос заложен, я едва могу дышать. Руки и ноги тяжелые, ноют, будто меня долго избивали резиновыми дубинками.
Душ… разве он не поможет? Душ всегда помогает. Здесь, в мотеле «Доусонс», стоит старомодная ванна на ножках. Позже над ней в стену встроили душевую лейку и добавили небольшое кольцо для душевой шторки. Если залезешь внутрь и, включив воду, сдвинешься хоть на дюйм в любую сторону – коснешься холодной мокрой занавески.
Но я не двигаюсь. Я стою под струей горячей воды, глаза закрыты, слезы все еще текут, горло и грудь все еще болят, но душ медленно делает свое дело. Он очищает меня и успокаивает, и наконец я выключаю воду, отодвигаю надоедливую занавеску, выхожу и использую все тонкие полотенца, чтобы вытереться.
Теперь я уже не плачу. Теперь я просто изможден. Радио-будильник у кровати показывает 00:47. Ровно час назад я покинул эту комнату, чтобы убить Эверетта Дайнса, и теперь вернулся. И я сделал задуманное. И обессилен настолько, что мог бы проспать тысячу лет.
Я ложусь в кровать, выключаю свет и не сплю. Я так измотан, что готов расплакаться снова, но заснуть не получается. Сцена на Незер-стрит, в темноте, под дождем, в свете фар моего «Вояджера», снова и снова проигрывается в голове.
Я пытаюсь вспомнить, когда в последний раз плакал, и не могу. Наверное, еще в детстве. Не умею я это делать: горло и грудь по-прежнему болят, голова кажется забитой.
Я стараюсь не ворочаться в постели и припоминаю способы, помогающие задремать. Считаю до ста, затем обратно до единицы. Пытаюсь вызвать приятные воспоминания. Силюсь полностью отключиться.
Но я не могу уснуть. И снова и снова вижу ту сцену на Незер-стрит. И каждый раз, когда поворачиваю голову, справа от меня красные цифры радио-будильника показывают все более позднее время.
Должно быть, я был безумен, не в себе. Как я мог совершить подобное? Герберт Эверли. Эдвард Рикс и его бедная жена. А теперь Эверетт Дайнс. Он был таким же, как я, он должен был стать моим другом, моим союзником, мы должны были вместе бороться против общих врагов. Нам не стоило грызть друг друга, здесь, на дне ямы, сражаться за крошки, пока они смеются там, наверху. Или, что еще хуже, пока они даже не обращают на нас внимания.
Когда часы показывают 5:19, я принимаю решение. Всему этому должен прийти конец. Я должен во всем чистосердечно признаться, искупить вину и не совершать больше ничего подобного.
Я встаю с кровати. Изможденность прошла, я бодр и собран. Спокоен. Я включаю свет и ищу бумагу для письма, но в мотеле «Доусонс» в номерах нет письменных принадлежностей, и я ничего не взял с собой.