Он сидел на койке, но теперь встает. Здесь только койка, прикрепленная к стене, стул, прикрученный к полу, и унитаз без сиденья. Вот и все.
Билли в носках, его ремень забрали. Судя по опухшим векам, я бы сказал, что он плакал, но сейчас спокоен. Прячет эмоции, лицо помятое и угрюмое. Он замкнулся в себе, и я едва ли виню его.
Я позволяю Марджори подойти первой, спросить, как он, заверить в своей любви и прошептать, что все будет хорошо. Слава Богу, она не упоминает об ограблении.
Я даю ей пообщаться с ним некоторое время, а потом говорю:
– Билли.
Он смотрит на меня, опустив голову, жалкий и смущенный, но в то же время дерзкий, почти бросающий мне вызов. Побледневшая Марджори отступает и наблюдает за мной, не понимая, что я собираюсь сделать.
Я говорю:
– Билли, мы не одни.
Я указываю на свое ухо, а затем обвожу пальцем камеру. Мое лицо остается невозмутимым.
Он моргает, ожидая чего угодно – упреков, обвинений, слез, возможно, жалости, – но только не этого. Оглядывает стены – пытается собраться, становится внимательнее и перестает замыкаться. Наконец кивает мне и ждет.
Я говорю:
– Билли, это первый раз, когда ты сделал нечто подобное. Это первый раз, когда ты вообще пошел с кем-либо на взлом магазина.
Я поднимаю бровь и указываю на него, давая понять, что теперь его очередь говорить.
– Да, – соглашается он, глядя на мой палец.
– Верно, – говорю я. – Я не знаю твоего друга, не знаю, что он скажет и захочет ли свалить вину на тебя, но что бы он ни говорил, Билли, никогда не отступай от правды. А правда в том, что это первый раз. Ты первый раз участвовал в краже со взломом. Этого магазина, другого – какого бы то ни было места.
– Да, – повторяет он. Теперь он выглядит как утопающий, увидевший человека с веревкой.
– Это все, что тебе нужно помнить, – говорю я, а затем раскрываю объятия. – Билли, иди сюда.
Он подходит, и я крепко обнимаю его, чувствуя, как ком подступает к горлу.
– Мы прорвемся, Билли, – шепчу я ему на ухо. Он моего роста, но не такой крепкий. – Мы прорвемся, выберемся, и с нами все будет хорошо. С нами все будет хорошо, дорогой. Все будет хорошо, любовь моя. Все будет хорошо, милый.
И тогда он плачет. Ну, мы все плачем.
* * *
Мы едем домой. На часах немногим больше трех утра, но для меня сегодняшняя ночь еще не завершена. Марджори говорит, какой я молодец, как хорошо держался, а я отвечаю:
– Еще ничего не кончилось. Все только начинается. Предстоит еще многое сделать.
– Утром нам нужно вызвать адвоката.
– Еще до утра, – уточняю я. – Предстоит еще многое сделать сегодня ночью. Но и утром тоже. Адвокат. Кто у нас был адвокатом, когда мы покупали дом? Помнишь его имя?
– Амготт, – говорит она. – Я позвоню ему, если хочешь.
– Возможно, так будет лучше, – соглашаюсь я. – Чтобы позвонила именно мать.
* * *
Я не загоняю машину в гараж, потому что мои дела на сегодня еще не закончены.
– Что случилось, Бёрк? – спрашивает Марджори.
– Небольшая зачистка, – говорю я.
Она идет за мной в комнату Билли – ту самую комнату, что в последнее время стала такой опрятной, а я-то думал, это потому, что у него больше нет денег на покупки. Я открываю дверцу шкафа, отодвигаю одежду в сторону, и вот оно. Он соорудил там целый стеллаж для софта – три полки, забитые добром. Наверное, на тысячи долларов; куда больше, чем нужно, чтобы мелкую кражу переквалифицировали на крупную.