Дерягин с грохотом ударил кулаком по столу. Фарфоровая кружка подпрыгнула, выплеснув на бумаги горячий чай.
— Твари продажные! — выдохнул он. — Мои парни под пули шли! Мы РОСН поднимали! Тарасов собой рисковал! И ради чего? Ради «хулиганки»?! Да я этого следака в порошок сотру!
Он вскочил из-за стола и начал нервно мерить шагами тесный кабинет.
— Шилову докладывал? — резко обернулся он ко мне.
— Докладывал вчера вечером, — ровно ответил я, наблюдая за реакцией подполковника. — Полковник Шилов заявил, что это не его проблема. Что мы провели реализацию за его спиной, поэтому разгребать последствия должны сами. Вмешиваться в дела МВД не будет.
— Сука номенклатурная, — глухо прорычал подполковник.
Ему не нужно было объяснять детали. Опытный силовик мгновенно сложил два и два. Перевод Гвоздя в обычную больницу, наглый следак, умывший руки начальник отдела — это была не цепь случайностей.
— Гвоздь пока в больнице, — продолжил я гнуть свою линию. — Но окно для него уже открыто. Если мы не изымем дело в прокуратуру или не заберем его обратно в наше СИЗО, он испарится в течение пары дней. Как только он окажется на свободе…
Дерягин тяжело вздохнул и рухнул обратно в кресло.
— Я пойду к руководству, — произнес он, но в его голосе не было привычной уверенности. — Доложу напрямую. Потребую подключить прокуратуру области.
Я считал его невербалику. Дерягин не верил в успех. И я понимал почему.
— Пытайтесь, товарищ подполковник, — я поднялся со стула. — Разрешите идти?
Дерягин только махнул рукой, снова потянувшись за сигаретой.
Я вышел на улицу, сел в вишневую «девятку» и повернул ключ зажигания. Двигатель натужно завыл и завелся, выбросив облако сизого дыма. Нужно было ехать к Тарасову. Я должен был предупредить директора.
Дорога до Верх-Исетского металлургического завода заняла полчаса. Дворники со скрипом размазывали по лобовому стеклу грязную морось. Еще на подъезде к площади перед заводоуправлением я почувствовал: что-то не так.
Металлургический гигант — это живой организм. Он дышит. Он пульсирует даже на расстоянии. Обычно на километры вокруг стоит глухой, низкочастотный гул прокатных станов, в воздухе висит кислый привкус металла, а из исполинских труб валит густой дым.
Сегодня ВИЗ был мертв. Неестественная тишина. Над трубами не было даже намека на дым. Я свернул на площадь перед центральной проходной и ударил по тормозам.
Вся площадь была забита людьми. Сотни человек. Хмурая, серая масса в брезентовых штормовках, старых телогрейках, дешевых китайских пуховиках и промасленных кепках. Рабочий класс. Пролетариат, который советская власть десятилетиями называла гегемоном.
Над толпой стоял густой, тяжелый гул голосов, щедро приправленный матом и сизым дымом от дешевых сигарет «Прима» и «Астра».
Я заглушил мотор и вышел из машины. Воздух был пропитан агрессией и отчаянием. Работяги устроили стихийный митинг, перекрыв проходную. Идти в остывающие, обесточенные цеха не было смысла — смена так и не началась.
Я пошел сквозь толпу, работая плечами. Взгляды, которые бросали на меня работяги, были тяжелыми, как чугун. Во мне, человеке в относительно чистой куртке и с уверенной выправкой, они видели представителя той самой власти, которая оставила их детей без еды.