Стукнул костяшками в грязное стекло. Охранник вздрогнул, поднял мутный взгляд. Я молча впечатал в стекло раскрытую красную ксиву.
— К Тарасову. Открывай.
Мужик откинул сон. Пальцы суетливо защелкали тумблерами под столом. Металлическая вертушка разблокировалась.
Я шагнул в полутьму заводоуправления. Коридоры встретили тишиной. Отсутствие привычного гула. Предприятие было в коме.
Поднялся по широкой бетонной лестнице на третий этаж. Длинная ковровая дорожка, стоптанная тысячами ног. В конце коридора — массивные двустворчатые двери из темного дуба. Приемная.
За столом сидела женщина лет пятидесяти, с высокой укладкой и уставшим лицом. Перед ней — молчащий селектор и стопка бумаг. Увидев меня, она попыталась привстать.
— Молодой человек, вы куда? У Петра Николаевича совещание, неприемный…
Я прошел мимо, не сбавляя шага. Распахнул тяжелую дверь кабинета. Массивные петли были смазаны на совесть еще в те времена, когда этот завод бесперебойно гнал продукцию на оборонку всего Союза. Я шагнул в пространство, обшитое темным деревом. Длинный стол для совещаний. На стене — свежий портрет Ельцина в дешевой рамке, повешенный прямо поверх выцветшего прямоугольника обоев, где десятилетиями висели генсеки. Это была территория старой власти.
Во главе стола сидел Тарасов.
Грузный. Широкоплечий. Густая седая шевелюра зачесана назад, обнажая высокий лоб с глубокими бороздами морщин. На нем был строгий темно-серый костюм советского кроя, из тех, что шили на заказ в закрытых номенклатурных ателье. Руки лежат на столешнице. Кисти крупные, с узловатыми пальцами рабочего человека, пробившегося на самый верх по заводской лестнице.
Рядом с ним, вытянувшись по струнке, стояли двое в пиджаках. Замдиректора или главные инженеры. При моем появлении они замолчали, нервно переглянувшись. На их лицах читалась смесь тревоги и раздражения.
Тарасов не вздрогнул. Не изменился в лице. Он сделал короткое, властное движение кистью.
— Свободны.
Двое молча собрали свои папки и потянулись к выходу, обогнув меня по широкой дуге. Дверь за ними закрылась с глухим щелчком.
Мы остались одни.
Я не спешил начинать. Стоял у края длинного стола, держа паузу.
Тарасов смотрел на меня в упор. Взгляд давящий. Но я не старший лейтенант Кольцов, а полковник КГБ. Я расслабил плечи, чуть опустил подбородок и уставился ему ровно в переносицу. Простой прием, который не дает прочитать эмоции и создает эффект тяжелого, немигающего взгляда.
— Стучать разучились, Алексей Викторович? — наконец раздался голос Тарасова, низкий баритон без малейшего намека на страх перед корочкой ФСБ. — Или опять провалы в памяти после бурных выходных?
Я мысленно зацепился за фразу. Сказано ровно, без иронии. Это не примитивная попытка уколоть молодого опера за пьянство. Это маркер. Шифр? Или констатация факта, что старлей регулярно «забывал» договоренности?
Я шагнул вперед, выдвинул тяжелый стул с высокой спинкой и сел напротив директора. Без приглашения. Нарушение субординации на чужой территории — лучший способ проверить реакцию объекта.