Зато грифона она поняла прекрасно.
Он повернул голову к дороге и издал длинное, сердитое рычание, в котором было столько выразительности, что даже без перевода становилось ясно: водитель грузовика только что услышал очень древнее мнение о своём стиле вождения.
— Что он сказал? — спросил Луис, пытаясь снова сесть нормально.
Наталья прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
— Лучше вам не знать.
— Настолько плохо?
— Он возмущён.
— Это я понял.
— Особенно его задело, что грузовик с московскими номерами.
Луис на секунду замолчал.
Потом посмотрел на Наталью.
— Серьёзно?
— Совершенно.
Грифон снова рыкнул вниз, явно добавляя что-то про столичных водителей, дорожную культуру и моральное падение современного транспорта.
Наталья не выдержала и рассмеялась. Луис тоже. Смех сорвался у них почти одновременно — не громкий, не совсем беззаботный, но настоящий. В этом смехе было облегчение, усталость, страх и что-то тёплое, что появлялось между ними всё чаще, хотя оба пока делали вид, что заняты исключительно спасением города.
— Кажется, ваш грифон плохо относится к Москве, — сказал Луис.
— Он просто ещё не знает, что я тоже оттуда.
— Думаю, он сделал для вас исключение.
— Конечно. Я же управляю его капризами.
— Вашими капризами.
— Не спорьте с резонантом.
Луис поднял руку, сдаваясь.
— Даже не собирался.
Они снова набрали высоту.
Дорога осталась ниже, машины превратились в маленькие движущиеся точки, а утренний воздух стал шире и холоднее. Впереди уже поднимался Санкт-Петербург. Сначала он был лишь серой полосой на горизонте, потом стал сетью крыш, потом — огромным, тяжёлым, невероятным организмом из воды, камня, света и памяти.
Но теперь город был не таким, каким Наталья видела его вчера.
Что-то в нём изменилось.
Ещё на подлёте она почувствовала это телом. Не глазами — глубже. Будто под кожей прошёл слабый электрический импульс. Город звал её, но не так, как раньше. Теперь в этом зове было не таинственное любопытство, не игра, не осторожное касание. Теперь в нём слышалась тревога.
Санкт-Петербург страдал.
Наталья крепче ухватилась за гриву грифона.
— Луис…
— Я вижу.
Они поднялись выше, и перед ними открылось зрелище, от которого даже ветер будто замер.
Над городом висели его части.
Не обломки. Не руины. Не хаос разрушения. Всё было гораздо страшнее и красивее.
Фрагменты Санкт-Петербурга плавали в воздухе, словно кто-то начал разбирать город на драгоценные воспоминания и поднимать их к небу. Над крышами висел огромный дворцовый массив, окружённый золотистым сиянием. Чуть дальше медленно дрожал в воздухе театр с торжественным фасадом, будто музыка, заключённая в его стенах, пыталась удержать камень от исчезновения. Ещё выше, в прозрачной утренней дымке, парил другой музейный дворец — строгий, светлый, изящный, с тем достоинством, которое не исчезает даже тогда, когда земля уходит из-под фундамента.
Между ними висели фрагменты оград, лестниц, колоннад, старых фасадов, арок и мостовых пролётов. Не всё сразу узнавалось, и от этого становилось ещё тревожнее. Город словно терял не отдельные здания, а собственные мысли. Кто-то вытаскивал из него память, слой за слоем, и каждая поднятая часть оставляла внизу пустоту, которую невозможно было заполнить обычным камнем.
