Грудь тяжело вздымалась под тяжестью чувств, которые я так долго хоронил внутри себя. Пошатываясь, я принялся искать хоть что-нибудь, во что можно было бы завернуть Амару перед погребением. Слёзы продолжали течь. Я больше не мог их остановить.
Бормоча что-то себе под нос, словно безумец, я перебирал обломки и развалины, пока не наткнулся на плащ. Я вырвал его из-под завала и, пошатываясь, вернулся к Оливии, которая всё ещё прижимала к себе Амару.
Теперь она казалась спокойнее, словно моя внезапная вспышка горя позволила ей хоть немного обрести внутреннее равновесие.
Но во мне никакого покоя не осталось. Мне было стыдно показывать такую слабость.
— Давай положим Амару на этот плащ, — сказал я, не решаясь встретиться с Оливией взглядом.
Не произнеся ни слова, она бережно уложила маленькое тело Амары на ткань. Её стола была вся пропитана кровью. Кровью нашей дорогой Амары.
Из моей груди вырвался судорожный всхлип. Я убил бесчисленное множество людей. Я убил своего лучшего друга Маркуса и не проронил ни слезинки. Но смерть Амары была иной. Она стала для меня матерью здесь, в Риме, так же как когда-то я потерял свою настоящую мать.
На лице Оливии отражалась боль, пока она наблюдала за этим жалким проявлением моих чувств, но она ничего не сказала.
Вместе мы подняли маленькое тело Амары.
— Куда мы идём? — хрипло спросила Оливия.
— В лес. Амара хотела бы обрести покой среди природы, — тяжело ответил я. — Темпестас, за мной.
Конь посмотрел на меня и молча пошёл следом.
Пробираясь через деревню, я поджёг ещё одну деревянную балку и, удерживая плащ с телом Амары одной рукой, понёс его дальше.
Оливия посмотрела на пылающий факел, но ничего не сказала.
Мы подошли к небольшому ручью, воды которого искрились в лучах солнца.
— Здесь. Пусть Амара обретёт покой здесь.
Мощным движением я вонзил факел в землю.
Оливия кивнула, и мы медленно опустили тело на землю.
— Иди поищи хворост… всё, что можно использовать для погребального костра, — сказал я.
Брови Оливии удивлённо взлетели вверх, но она ничего не сказала. Лишь решительно развернулась и направилась к лесу. Я последовал её примеру.
Мы оба вернулись, неся охапки дров и хвороста. Всё это мы сложили возле Амары.
Слёзы продолжали катиться по моему лицу, стекая на плечи. Я чувствовал себя сломленным… полностью опустошённым. И всё же мне удалось достать из кармана три монеты и положить их Амаре на глаза и в рот. После этого я начал складывать дрова вокруг её безжизненного тела.
Оливия молча наблюдала за мной, а затем присоединилась, бережно и с любовью укладывая поленья и тонкие ветки.
Когда всё было готово, она оторвала окровавленный низ своей столы, обнажив ноги. Затем осторожно накрыла этим изорванным, пропитанным кровью куском ткани погребальный костёр.
Я выдернул факел из земли и встал рядом с Амарой.
Оливия взяла меня за свободную руку, и в тот же миг я окончательно сломался. Скорбь накрыла меня с такой силой, что грозила поглотить целиком. Когда я поднёс пламя к её столе, меня сотрясли мучительные рыдания.
— За Амару. Пусть ты обретёшь вечный покой рядом со своим мужем и дочерью, — с трудом произнёс я сквозь слёзы. — Здесь, в Риме, ты стала мне матерью. Спасибо тебе за всё, что ты для меня сделала. За то, что исцеляла меня, вдохновляла и учила быть лучшим человеком. Я никогда тебя не забуду. Ты навсегда останешься в моём сердце.
