Диагноз: алкаш второй степени. Прогноз: благоприятный, особенно для трактирщиков.
Диагноз: острый дефицит инстинкта самосохранения. Прогноз: стабильный, улучшений не ожидается.
Диагноз: патологический героизм. После ранения — в стадии уверенной ремиссии.
Диагноз: хронический идиотизм в последней стадии. Рекомендация: не принимать решений без присмотра родителей.
Я специально даже возраст пациента проверила — сорок два года.
Я отложила медкарту и повернулась к столу комцеля:
— Что значит «алкаш второй степени»? И почему при выписке он уже «алкаш первой степени»?
— Я повысил его в звании, — отозвался он, уткнувшись в какую-то книгу.
Я присмотрелась к названию, но с другой стороны кабинета разглядела только очертания летающих драконов на обложке.
— А если серьёзно?
— Нобларина Боллар, это же лежит на поверхности.
— Цирроз?
— Вот видите, вы всё прекрасно понимаете и без подсказок.
— Ладно, а «унылый неудачник»? И почему при выписке он «по-прежнему неудачник, но уже не такой унылый»?
— Потому что я — не только блестящий диагност, но и прекрасный целитель?
— Вы будете мне помогать или нет? — скептически спросила я.
— А разве вы не можете как-то сами во всём разобраться? — с невинным видом уточнил он. — Вы же такая умная и внимательная…
Я сощурилась, глядя на беззаботно вернувшегося к чтению Ячера.
Он уютно устроился в большом кожаном кресле, закинул ноги на ящик с бумагами и делал вид, что работа его никоим боком не касается, а я кое-как освободила самый дальний стол и теперь пыталась соотнести имеющиеся у Ячера документы пациентов с пофамильным списком, потому что нормально подписывать медицинские истории он тоже нужным не считал.
Имена находились в самых неожиданных местах, но, разумеется, только не на титульном листе. А если медкарта была разлинована, то он принципиально поворачивал её вверх ногами или наискосок и писал как угодно, но только не так, как предполагалось.
Единственное, что Ячер отмечал скрупулёзно, так это степень тяжести ранения, даты и время осмотров, процедур и операций, а также скорость выздоровления или ухудшения состояния пациента.
Я уже знала его почерк, поэтому без труда отличала его. Роуза — видимо, именно ей принадлежал чаще всего встречающийся второй почерк — записывала все зелья и заклинания, применяемые в лечении, а комцель затем вычёркивал те, которые в итоге счёл бесполезными.
Если бы я не видела Ячера в деле, не слышала о его репутации и не знала сложнейшее заклинание противоядия, которое он изобрёл, то решила бы, что он — безответственный псих, которого нельзя допускать к управлению госпиталем.
Но я видела, слышала и знала, поэтому вздохнула и принялась терпеливо переписывать те истории, которые смогла прочитать.
— Что такое «хроническая склонность всё держать в себе»? — спросила я, поднимая голову от бумаг.
— Запор, — откликнулся Ячер.
Я честно попыталась сохранить невозмутимое выражение лица, но… уголки губ предательски дрогнули, я не выдержала и прыснула, уронив лицо в ладони.
Отсмеявшись, спросила:
— А почему нельзя именно так и написать?