— Тыквенный латте, — выбрала Наташа. Сладкое — это безопасно. Сладкое — это «я обычная девушка, зашла после йоги».
— Круассан? — предложил Поттер. — Утром пёк. Ещё тёплые. С шоколадом.
— Давайте.
Он кивнул и ушёл за стойку. Наташа смотрела, как он готовит. Движения — экономные, точные, привычные. Ни одного лишнего жеста. Руки знали, что делать, без участия головы. Четырнадцать лет практики.
Но…
Вот что заметила Наташа, чего не заметил бы никто другой.
Поттер не пользовался половиной оборудования. Кофемашина работала — но Поттер стоял к ней спиной, когда из неё пошёл пар. Молоко вспенивалось в питчере — но питчер стоял на стойке, и никто его не держал. Специи — корица, мускатный орех — перемещались с полки в чашку по траектории, которая не предполагала участия человеческой руки.
Наташа моргнула. Когда она открыла глаза, Поттер стоял перед ней с чашкой и тарелкой, и всё выглядело совершенно нормально.
— Тыквенный латте, — сказал он. — И круассан.
Пенка на латте сложилась в рисунок — маленький крылатый мячик, как на полях меню. Детализированный, с тонкими линиями, с крошечными крыльями.
— Красиво, — сказала Наташа. — Вы так пенку делаете?
— Практика.
Она взяла чашку. Сделала глоток.
И мир остановился.
Наташа Романофф прожила тридцать два года. Она была оружием, шпионом, убийцей, агентом и — последние несколько лет — чем-то, что пыталось быть человеком. У неё не было дома. У неё не было детства — настоящего, не придуманного в Красной Комнате. У неё не было ни одного воспоминания, в котором ей было бы по-настоящему тепло и безопасно.
Латте дал ей это воспоминание.
Оно было не её. Или — не совсем её. Как будто кто-то взял все моменты покоя, которые она могла бы прожить, но не прожила, — и вложил их в одну чашку. Плед. Снег за окном. Тишина. Кто-то рядом — не видно, кто, но от этого не страшно, а наоборот. Запах корицы и чего-то ещё, чего она не могла назвать, но знала, что это — правильно.
Она поставила чашку. Руки не дрожали. Она не позволила бы им дрожать. Но что-то внутри — какой-то маленький, очень старый, очень уставший механизм — на секунду разжался.
— Круассан тоже попробуйте, — посоветовал Поттер из-за стойки.
Наташа попробовала.
Круассан был таким, какими круассаны бывают только в одном месте. Маленькая пекарня на Рю де Бретань. Париж. Ей было девятнадцать. Она была между заданиями, между жизнями, между версиями себя. Она зашла случайно, купила круассан, села на скамейку и десять минут была просто девушкой, которая ест круассан в Париже. Это было двенадцать лет назад. Она помнила вкус до сих пор.
Этот круассан был точно таким же.
Это было невозможно.
Наташа доела. Допила латте. Положила двадцатку Фьюри на стол. Встала.
— Сдачи не надо, — сказала она. Голос ровный. Улыбка на месте. Всё под контролем.
— Спасибо, — ответил Поттер. — И передайте Фьюри, что я не заинтересован.
Наташа остановилась. Не резко — плавно, контролируемо, как будто просто решила поправить сумку. Обернулась.
Поттер стоял за стойкой. Протирал стакан — это, видимо, было его дефолтное состояние. Смотрел на неё. Спокойно. Без вызова, без угрозы, без игры.