Хилл ждала в машине через дорогу. Связь — через серьгу в левом ухе. Микрофон, передатчик, восемь часов автономной работы. На случай, если владелец кафе в Бруклине окажется чем-то большим, чем владелец кафе в Бруклине.
Колокольчик над дверью звякнул. Не электронный — настоящий, медный, с мягким тёплым звуком, от которого почему-то захотелось улыбнуться. Наташа не улыбнулась. Она на работе.
Кафе было маленькое. Восемь столиков — деревянные, разные, ни один не похож на другой, как будто их собирали по одному с разных барахолок. Стойка — тёмное дерево, отполированное до блеска, с царапинами от чашек и пятнами от кофе, которые никто не пытался вывести, потому что они были частью истории. На стене — грифельная доска с меню, написанным от руки, мелким кривым почерком с хвостиками на буквах.
Наташа прочитала меню. И перечитала. И прочитала ещё раз.
«Сливочное пиво (безалкогольное) — $3.50». «Тыквенный сок — $2.00 (по вторникам — два по цене одного)». «Эспрессо Патронус (двойной, для тяжёлых дней) — $4.50». «Чай Амортенция (вкус зависит от вас) — $3.00».
Это были не нормальные названия. Но кафе в Бруклине часто называли вещи ненормально, так что Наташа отложила наблюдение на потом и сосредоточилась на главном.
За стойкой стоял парень.
Худой — но не болезненно, а так, как бывают худы люди, которые много двигаются и забывают есть. Чёрные волосы, торчащие во все стороны, — не «художественный беспорядок», а настоящий, упрямый, непричёсываемый хаос. Очки — круглые, слегка старомодные, на переносице — след, где они сидят годами. Шрам на лбу — тонкий, необычной формы. Как молния. Фартук — серый, чистый, закатанные рукава.
И на левом запястье — ещё один шрам. Старый, белый, неровный. Наташа успела увидеть только край, прежде чем Поттер повернулся, — но ей показалось, что шрам похож на буквы. Или на слово.
Лицо — спокойное. Не маска спокойствия, не тренированное безразличие, не «я притворяюсь, что мне хорошо». Просто — покой. Наташа видела такое лицо дважды в жизни: у буддийского монаха в Тибете и у старика-рыбака в Хорватии, который пережил три войны и теперь ловил рыбу каждый день на рассвете и был, по всей видимости, совершенно счастлив.
Это было лицо человека, который нашёл своё место.
— Доброе утро, — сказала она. Улыбка. Лёгкая, тёплая, ровно столько, сколько нужно. — Можно сесть у окна?
— Куда хотите, — ответил Поттер. Голос — негромкий, приятный, с лёгким британским акцентом, который не стёрся за четырнадцать лет в Нью-Йорке. — Меню на столе. Или я могу подсказать.
Она села у окна. Меню было рукописное — тот же почерк, тот же мел. Вблизи буквы выглядели живыми — Наташа моргнула, и ей показалось, что маленький рисунок на полях (крылатый мячик) шевельнул крыльями. Она моргнула ещё раз. Мячик не двигался. Освещение, наверное.
— Что посоветуете? — спросила она, когда Поттер подошёл. Блокнот, карандаш. Никакого напряжения в позе, никакого сканирующего взгляда, никакого «я знаю, что ты не та, за кого себя выдаёшь». Просто — официант, который ждёт заказ.
— Зависит от настроения. Если любите сладкое — тыквенный латте. Сегодня вторник, акция на тыквенный сок, но латте, честно, лучше. Если хотите проснуться — эспрессо. Двойной. Без сахара. Он… помогает.