Они помолчали. Девушка у окна печатала что-то на ноутбуке. Старушка вязала. За окном Бруклин жил своей жизнью — сигналили машины, кто-то смеялся, мимо кафе прошёл мужик с двумя собаками. Нормальный день. Нормальное место.
— На стене, — сказал Клинт, кивнув на фотографию. Семеро рыжих, все на одном снимке, махали руками и — ему показалось — двигались, но он моргнул, и те замерли. — Семья?
Поттер посмотрел на фотографию. Что-то в его лице изменилось — не сломалось, не потемнело, но стало мягче. Как будто он на секунду оказался не здесь, а где-то далеко, в другом времени, в другой жизни.
— Почти, — сказал он. — Лучшие люди, которых я знал.
— Знал?
— Знаю. Но они далеко.
Клинт кивнул. Он понимал слово «далеко». У него тоже были люди далеко — Лора и дети, на ферме, в безопасности, в тайне от всех, в месте, которого нет ни на одной карте ЩИТа. Далеко — это когда скучаешь каждый день, но знаешь, что так правильно.
— Слушай, — сказал он, — я должен задать один вопрос. Формальность. Можешь послать, не обижусь.
— Не заинтересован.
— Я даже не…
— Вчера была рыжая, — сказал Поттер, не поднимая глаз от стакана. — Красивая, опасная, с наушником и канадским акцентом. Сегодня — ты. Без наушника, без легенды, с честными глазами и искренней улыбкой. Другая тактика — тот же вопрос. Завтра, наверное, придёт кто-нибудь третий. Может, парень в костюме. Может — парень со щитом. Ответ будет тот же.
Клинт засмеялся. Не мог удержаться — было что-то невыносимо забавное в том, как спокойно этот парень разбирал по косточкам стратегию самой могущественной разведки на планете.
— Ладно, — сказал он. — Справедливо. Но можно хотя бы — чисто по-человечески, без ЩИТа, без задания — почему «нет»? Фьюри хороший мужик. Придурок, но хороший. И то, что он делает — важно.
Поттер поставил стакан. Оперся о стойку. Посмотрел на Клинта прямо, и в его глазах — зелёных, ярких — Клинт увидел что-то, что узнал мгновенно, потому что видел это каждый день в зеркале, и у Наташи, и у каждого оперативника, который проработал в поле дольше пяти лет.
Шрамы. Не физические — хотя и физических, судя по запястью, хватало. Другие. Те, что не видны, но меняют форму взгляда. Те, которые оставляет война.
— Потому что я уже спасал мир, — сказал Поттер. Тихо, без пафоса, без драмы. Как факт. Как «вчера шёл дождь». — Мне было семнадцать. Было тяжело. Были люди, которые погибли. Были вещи, которые я сделал и не могу отменить. Потом я пятнадцать лет учился жить заново. Открыл кафе. Научился печь пироги. Научился спать по ночам. Это — всё, чего я хочу. Этого — достаточно.
Тишина. Старушка в углу перевернула страницу. За окном загудел грузовик.
— Семнадцать, — повторил Клинт.
— Семнадцать.
Клинт смотрел на него. На худого парня в фартуке, с кривым шрамом на лбу и спокойными глазами, который в семнадцать лет спасал мир и в тридцать два печёт пироги в Бруклине. И он подумал о Лоре, и о ферме, и о том, что однажды — когда-нибудь — он тоже хочет стоять за стойкой, или на крыльце, или в саду, и протирать стакан, и чтобы у него было такое лицо.