Тарасов щелкнул тумблерами на массивном пульте управления. Гул трансформаторов мгновенно просел, перейдя в низкочастотное, едва слышное урчание. Красная лампа над бронированной дверью бокса погасла.
Мы зашли внутрь. Воздух здесь был другим. Сухим, наэлектризованным, с резким запахом озона и жженой канифоли.
Василий Ситников медленно открыл глаза.
Он не был похож на всемогущего мага или экстрасенса из дешевых бульварных газет. Это был предельно истощенный двадцатишестилетний парень с прозрачной, пергаментной кожей, под которой синела сетка вен. Он с трудом поднял руку и начал методично отстегивать от висков и шеи круглые медные электроды. Пальцы мелко дрожали.
Я подошел ближе. Встал напротив кресла.
Вася сфокусировал взгляд на мне. Сначала в его серых глазах мелькнуло непонимание — он видел перед собой лицо старлея Кольцова. Но через секунду зрачки парня расширились. Он считал ритм. Узнал почерк.
Сухие, потрескавшиеся губы тронула слабая тень улыбки.
— Я же обещал, что однажды вытащу вас с того света, Анатолий Иванович, — голос Ситникова был тихим, шелестящим, как сухая листва. — Потребовалось четырнадцать лет. Но мы справились.
Я смотрел на него, и память выдала воспоминания из семьдесят девятого. Спецдетдом под Москвой. Зарешеченные окна. В углу палаты, забившись в угол и зажав уши руками, воет от боли тощий, избитый пацан. Воспитатели считали его психом. Врачи кололи аминазин.
Никто не понимал, что мозг Василия работал как оголенная радиоантенна без фильтров. Дистанционный биорезонанс. Гиперчувствительность к чужим нейроритмам. Ребенок физически чувствовал животную агрессию, страх и злобу других детдомовцев. Этот невидимый шум разрывал его психику на куски, вызывая реальную физическую боль.
Я тогда забрал его. Оформил перевод через Контору. Поместил в изолированные экранированные боксы «Инкубатора», где он впервые в жизни услышал спасительную тишину. Взамен я получил инструмент для работы с нейронными слепками, а пацан получил цель.
— Долг закрыт, Вася, — коротко ответил я.
Голос Кольцова звучал непривычно сухо, но интонации были моими.
— Ты сработал чисто.
Я окинул взглядом паутину проводов, уходящих от кресла к стойкам активного форсирования.
— В мое время мы только учились снимать отпечатки и удерживать их на перфокартах. Пассивное чтение. Как вы смогли провести инсталляцию?
Тарасов, тяжело опираясь на трость, подошел к приборной панели.
— Пассивное чтение — это прошлый век, полковник. Мы научились заставлять проводника генерировать импульс.
Ситников откинул голову на подголовник.
— Ваш… Кольцов, — тихо начал Вася, подбирая слова. — Это было несложно. Его нейронная сеть… Никаких жестких барьеров воли. Когда директор спустил его сюда, мы подключили его к соседнему контуру.
Парень медленно поднял слабую руку, указывая на пустующее кресло в углу бокса.
— Я пропустил сигнал через себя. Сработал как трансформатор, — продолжил Ситников.
В его глазах блеснул холодный профессионализм человека, который делает страшные вещи ради науки.
— Вдарил направленным частотным резонансом. Мы просто выжгли его личность. Стерли в ноль, а на чистое место… я наложил вашу матрицу из архива. Впечатал ее в его синапсы.