— Я настаиваю, это похищение, — возмущённо сказала она, когда Луис открыл дверь квартиры.
— Это спасение, — спокойно ответил он, пропуская её внутрь.
— Очень удобное слово для похитителя.
— Очень точное слово для человека, который только что увёл вас от полиции хаоса.
Наталья хотела возразить, но не нашла достаточно убедительной фразы. «Полиция хаоса» звучала так нелепо, что спорить с этим выражением было почти невозможно. Оно само себя побеждало.
Квартира Луиса оказалась просторной, старой и явно петербургской. Высокие потолки уходили вверх так далеко, что обычные московские квартиры в памяти Натальи сразу показались тесными коробками. На стенах висели потемневшие картины, в углах стояли книжные шкафы, на паркете лежали ковры с выцветшим узором, а из гостиной виднелись большие окна, за которыми тёмно блестела Большая Нева.
Здесь было красиво, но красиво странно. Не уютно, не по-домашнему, а так, будто квартира всё ещё ждала возвращения людей, которые жили в ней сто лет назад. Свет ложился на старую мебель мягко и осторожно, пыль тонкой дымкой висела в воздухе, а тяжёлые шторы у окон казались слишком торжественными для человека, который утверждал, что занимается небесными делами.
— Ну вот, — сказал Луис. — Проходите. Это мой дом.
Наталья осмотрелась и сразу нахмурилась.
— Мне не нравится.
Луис медленно повернулся к ней.
— Вы даже ещё не успели осмотреться.
— Тут много пыли.
Он посмотрел на книжные шкафы, потом на высокий карниз, потом снова на Наталью.
— Простите. У меня нет женщины, которая убирала бы мне дом.
Наталья резко повернула к нему голову.
— Это чисто мужской шовинизм!
— Что именно?
— Вот это ваше: «У меня нет женщины, которая убирала бы мне дом». Мужчина, который ловит сфинксов болеадорасом, вполне способен поймать и тряпку для пыли.
Луис слегка усмехнулся, но быстро понял, что усмешка сейчас может стоить ему нескольких минут лекции о равноправии, бытовой ответственности и личной гигиене старых петербургских квартир.
— Согласен, — сказал он. — Формулировка была неудачной.
— Очень неудачной.
— Исправлюсь.
— Начните с пыли.
Он поднял руки, признавая поражение, и повёл её дальше. В гостиной стоял красный диван с резными деревянными ножками. Над ним висели портреты мужчин и женщин в старинной одежде: строгие лица, тёмные фоны, взгляды, слишком пристальные для обычных семейных реликвий.
— Это портреты моих предков, — сказал Луис.
Наталья остановилась перед картинами и тут же сделала шаг назад.
— Мне не нравится.
— Что именно на этот раз?
— Они смотрят на меня.
— Портреты часто так делают.
— Ваши делают это слишком уверенно.
— Они были уверенными людьми.
— Я это заметила.
Луис сдержал улыбку и указал на диван.
— Это будет ваш диван.
Наталья посмотрела на диван так, будто он лично участвовал в заговоре против её отпуска.
— Мне не нравится.
— Разумеется.
— Он красный.
— И что?
— Это не мой цвет.
— А какой ваш?
Наталья открыла рот, но почему-то не ответила сразу. Вопрос был простой, даже бытовой, но после всего, что случилось, он прозвучал неожиданно интимно. Она отвернулась к окну, будто цвет дивана был вопросом государственной тайны.