— Я останусь, — сказала она наконец.
Луис не ответил сразу.
— Почему?
— Только потому, что мне нравится виолончель.
Он смотрел на неё так, будто пытался понять, что вообще происходит в голове у Натальи. Судя по его лицу, небесные дела, ожившие памятники и полиция хаоса казались ему куда более понятными явлениями.
— Разумная причина, — произнёс он осторожно.
— Не надо анализировать.
— Я и не анализирую.
— Вы смотрите так, будто анализируете.
— Я просто пытаюсь выжить в разговоре.
Наталья скрестила руки на груди.
— Теперь объясняйте.
Луис кивнул, но сначала прошёл на кухню. Наталья услышала, как он открывает шкаф, ставит кастрюлю, достаёт тарелки. Через некоторое время по квартире поплыл запах еды — простой, домашний и неожиданно тёплый. После всего пережитого это показалось почти неприличной роскошью.
Он приготовил ей тальятелле с туко — густым аргентинским томатным соусом с травами, мясом и чем-то пряным, совсем не петербургским. Наталья села за небольшой круглый стол у окна, всё ещё готовая спорить, но первый же кусок заставил её немного смягчиться.
— Неплохо, — сказала она.
Луис сел напротив.
— После всех ваших сегодняшних отзывов это почти признание в любви.
— Не преувеличивайте.
— Я запомню: если Наталья говорит «неплохо», значит, блюдо выжило.
Она хотела ответить резко, но вместо этого снова взяла вилку. Еда действительно была вкусной. Это раздражало.
— Теперь говорите, — сказала она. — Что происходит с городом?
Луис несколько секунд молчал, подбирая слова. За окном Нева темнела, отражая последние полосы света, а в квартире постепенно становилось тише. Даже портреты предков, казалось, приготовились слушать.
— На Петербург воздействует сила, которую мы пока не можем полностью определить, — начал он. — Это не просто магия в привычном смысле. Скорее мистическая аномалия, нечто вроде заклятия, наложенного на саму структуру города.
Наталья медленно положила вилку.
— На структуру города?
— Да. На его память, символы, легенды, архитектуру, привычки людей. Петербург всегда был городом, где реальность тоньше, чем кажется. Здесь вода, камень, туман, история и человеческое воображение веками смешивались слишком плотно. Теперь кто-то или что-то заставило всё это выйти наружу.
— То есть памятники оживают, потому что город… вспоминает себя?
— Можно сказать и так. Реальность начинает сосуществовать с невозможным. То, что раньше было образом, символом или легендой, получает движение, волю и иногда очень плохое настроение.
— Да, я уже заметила, — сухо сказала Наталья. — Особенно плохое настроение у сфинкса.
— Сфинкс был одним из первых проявлений. Атланты — второе крупное. Дальше может быть хуже.
— Прекрасно.
— И мы считаем, что…
— Мы? — перебила Наталья. — Кто это «мы»?
Луис на секунду опустил взгляд.
— Служба небесных дел.
Наталья посмотрела на него молча. Потом медленно взяла стакан воды, отпила и поставила обратно.
— Вы это серьёзно говорите?
— Да.
— А звучит так, будто вы придумывали название отдела в лифте.
— Название старше лифтов.
— На кого вы работаете?