— Игнашка… Домницы, говоришь? Разбивать колотушками? — я покачал головой, глядя на него. — Всякая глиняная печь, что мастера лепят и рушат ради куска железа — есть страшный сон для хозяина рачительного, чудовищное разбазаривание! Дров, угля, труда людского и времени, коего нам в обрез!
С этими словами я резко развернулся на каблуках сапог, шагнул во двор, за пределы навеса. Солнце ударило в глаза, ослепляя после кузнечного полумрака. Свита, переглянувшись, поспешила следом, вытекая из сумрака подобно стайке испуганных перепёлок.
В десяти метрах, на специально расчищенной, идеально ровной площадке, устланной крупным речным песком, возвышалось то, ради чего были стянуты лучшие Кремлёвские каменщики. Здесь правда не было артелей с Китай-городской стены, у тех свои задачи, не менее важны для будущего Державы.
Земля у берега Неглинки гудела от тяжёлого, размеренного труда десятков людей, усердно вгрызавшихся в сырую глину. На фоне суетящейся вокруг стройки, словно идол языческого божества огня, возвышался каменный колосс.
— Зрите, — я резко вскинул руку, указывая на монумент. — Печь сия — не горшок глиняный, что бьют поутру бабы от неумения. Сие есть истинная крепость для негасимого огня. Стены её в три меры выложены из дикого гранита и обожжённого красного кирпича не токмо ради красоты и пущей прочности.
Монументальное сооружение впечатляло. Это была не времянка. Это был настоящий европейский «штюкофен» — капитальная непрерывная печь, грубо перекроенная и адаптированная мной под сырьевые реалии Руси шестнадцатого века. Она возвышалась над суетящимися каменщиками, что выкладывали площадку и дорогу до кузни, как неприступный донжон, широкая в основании и сужающаяся к квадратному отверстию на самом верху — колошнику.
— Государь-батюшка, не вели казнить, но дозволь слово молвить, — высказался Игнат, поскрёбывая в бороде. — К чему нам эдакая каменная толща? Ежели нутро её до должного каления доводить, так углей древесных вовек не напастись! Покуда камень сей стылый жар в себя примет, и троими-то мехами трое суток дуть впустую придётся!
Несмотря на недопустимую дерзость тона, я улыбнулся, оценив профессиональный, правильный, но абсолютно безнадёжный, ограниченный старыми категориями подход мастера.
— Истинно глаголешь, Игнашка. Прав ты в одном. Дабы распалить её нутро с мертвенного холода до белого каления, сожжём мы и впрямь гору угля драгоценного. Но хитрость-то великая в том… — я сделал обличительную паузу, понизив голос так, что свита невольно подалась вперёд. — Хитрость в том, что стынуть печь сия боле не станет! Ни завтра, ни через седмицу, ни через месяц! Сей толстый, грузный камень, вобрав в себя жар великий от первого пламени, станет его неугасимым хранителем. Камень жар пьёт жадно и в себе держит накрепко, аки скряга ефимку.
Они переглянулись, силясь осмыслить масштаб бесперебойного процесса.
— В чём же беда твоего дела? — я ткнул пальцем в сторону Игната. — Сам же и сказывал: для каждой плавки малой надобно новую печурку из глины речной лепить, на солнцепеке сушить да уголь в ней жечь без счёта токмо на то, дабы стенки её стылые прогреть. Выварить крицу малую, а после разломать печурку в пыль! Сия же каменная громада будет трудиться денно и нощно, пожирая руду и рыгая железом, покуда самоё нутро её в песок не истлеет от времени. Мы станем плавить одну только руду, а не стены.
