Утренний приём был лишь разминкой, прелюдией. Ведь впереди меня ждал новый акт той долгой и сложной оперы, под названием «Страх Божий», что я затеял. И для него мне требовалось куда больше сил, чем для разговора с двумя князьями.
— Умывальник, — коротко бросил я встав на ноги, и тут же мне подали медный таз и кувшин с ледяной водой. Я умылся, растёр лицо и руки докрасна грубым полотенцем и наконец ощутил, как жизнь возвращается в моё измученное тело.
— Облачать, — отдал я повеление слугам, что стояли с моими одеждами в руках. Мне предстояло вновь обрядиться золотой куклой.
Настало время навестить тех, кто был до меня. Тех, кто давно обратился в прах и камень, упокоившись в прохладном сумраке Архангельского собора. Усыпальница великих князей Владимирских, незыблемый оплот рода Ивана, ждала меня. В глазах бояр и простого люда это было моё «место силы», источник незримой власти, где я, их государь, должен был черпать мудрость и благословение усопших правителей.
Однако сегодня я шёл туда не как смиренный и скорбящий потомок, пришедший помянуть пращуров в светлый день Радоницы. Я шёл туда как законный наследник их воли и их власти, чтобы предстать перед их гробницами и заявить свои права. Я шёл принять на свои плечи не только сверкающий венец, но и всю тёмную, свинцовую тяжесть державы. Принять их победы и их грехи, их славу и их проклятия. Это был не сыновий долг, но обряд восшествия. Не молитва о помощи, а безмолвная клятва в том, что я стану последним и главным в их ряду.
Шигона, уже занёс в покои то, что требовалось для обряда. На дубовой лавке, покрытой алым сукном, стояло большое деревянное блюдо, на котором теснились тёмно-красные, почти багровые, выкрашенные луковой шелухой яйца, и возвышался пышный, щедро сдобренный изюмом и орехами кулич, присыпанный сахарной пудрой, похожей на первый снег. Сегодня был светлый праздник Радоницы — день поминовения усопших.
— Митрополит Даниил приходил, — тихо доложил Шигона, пока слуги облачали меня в парадные одежды. — Дважды. О здоровье твоём государевом пёкся, велел передать…
— Не пустил, — не спросил, а констатировал я, чувствуя, как на мои плечи ложится тяжесть парчового, шитого золотом кафтана.
— Не пустил, — так же коротко подтвердил дядька. — Не велел, рек, государь к себе пущать.
Я кивнул. Шигона понимал меня без слов. Даниил, этот старый, хитрый лис, уже оправился от первого шока и теперь отчаянно искал возможность вновь втереться в доверие, нащупать почву, прояснить для себя, что же происходит на самом деле. Пусть суетится, пусть плетёт свои интриги и рассылает соглядатаев, пытаясь заглянуть мне за плечо. Ждать нашей встречи ему и впрямь осталось недолго. Вот только боюсь, митрополиту этот разговор придётся совсем не по нраву. Ибо встреча эта станет для него не прозрением, а приговором.
Когда с облачением было покончено, я двинулся на выход. Шигона шёл чуть позади, вполшага, его рука всегда была рядом, готовая в любой миг подхватить меня, если я оступлюсь.
У выхода из Государева двора, на широкой площадке перед дверьми Красного крыльца, меня уже ждали. Не просто отдельные бояре — вся Дума и представители всех знатных родов. В полном составе. И весь высший клир, во главе с самим Даниилом. Они стояли плотной, разряженной в пух и прах толпой.
