Я перевел свой пустой, немигающий взгляд на Шуйского. Потом на Бельского, что стоял рядом с ним, белый как полотно и мокрый от пота. Мой взгляд скользнул дальше, по лицам Мстиславских, Голицыных, Воротынских.
— Далее.
И они пошли. Самые спесивые князья, чьи роды мнили себя ровней Калитичам, потомки удельных князей и Гедимина, гордившиеся своей синей кровью и древностью рода больше, чем спасением души. В звенящей, гудящей инфразвуком тишине собора, подавленные акустическим ужасом, видом моего мёртвого лица и унизительным падением главы церкви, они один за другим, опустив глаза, спотыкаясь, падали на колени. Склонялись над белым камнем, оставляя на холодной плите следы пота и слёз с трясущихся губ, которые шептали бессвязные молитвы.
Они целовали крышку гроба моего деда, и я видел, как по их спинам пробегает дрожь. Они физически ощущали, как железная, давно забытая длань абсолютного, ничем не ограниченного самодержавия, шагнув через поколение, вновь ложится на их склоненные шеи. А я стоял над ними с вытянутой рукой, как жрец, принимающий кровавую жертву.
Закончив с присягой усопшему, они, поднимаясь с колен, нетвёрдой, дрожащей походкой подходили ко мне один за другим, не смея поднять глаз. Брали мою холодную, безвольно висящую руку, и целовали тяжёлый золотой перстень с печаткой на ней, вздрагивая от прикосновения к ледяной коже. Не то чтобы мне это было нужно или как-то тешило эго, нет. Мне лишь нужно было организовать им это свидание с прошлым, с той силой, что давно мертва в их понимании, чтобы на обломках их гордыни и этого прошлого воздвигнуть нечто новое.
И моя «мёртвая» рука, ледяная и безвольная, с тяжёлым перстнем почившего государя на пальце, как нельзя лучше отвечала этим требованиям. Она стала тем самым мостом в прошлое, осязаемым доказательством того, что сила, которую они считали погребённой вместе с моим дедом, никуда не делась. Это было не просто касание холодной кожи, но прикосновение к самой идее самодержавия, к его тёмной, иррациональной, первобытной мощи, перешагнувшей через могилу и вновь явившейся в мир живых.
Прикасаясь дрожащими губами к моей руке, они целовали не меня, нового правителя, а саму Смерть, явившуюся утвердить свои права и напомнить, что прошлое умеет ждать. Каждый из них, ощутив этот могильный холод, получил своё личное, интимное свидание со страхом предков, с той абсолютной властью, что не знает ни доводов, ни компромиссов. Короткий, пьянящий сон о боярской вольнице и былом величии родов закончился. Бесповоротно. Их мир рухнул, и на его обломках мне и предстояло строить.
Я смотрел, как они, один за другим, отходят, не смея поднять глаз. Смотрел, как их руки, ещё мгновение назад сжимавшие рукояти сабель и тяжёлые посохи с уверенностью хозяев жизни, теперь мелко, предательски дрожат. Видел, как на их багровых, лоснящихся от пота лицах застыло одно-единственное выражение — тотального, безоговорочного, животного ужаса. Они целовали холодный перстень на моей мёртвой, лишённой крови руке, и каждый из них вздрагивал, отшатываясь, будто прикоснулся губами не к золоту, а к ледяной коже змеи, к самой плоти небытия.
