Глава 1
Боль пришла первой, как всегда. Она подкрадывалась ещё во сне, серой, неотступной тенью, и ждала своего часа, чтобы в момент пробуждения обрушиться на едва прояснившееся сознание глухой, распирающей волной. Я встретил её без удивления, как давно знакомого, хоть и ненавистного гостя. Разум, привыкший к анализу, уже бесстрастно фиксировал её нарастающий напор, словно наблюдая за приливом со стороны.
Это была не ярость кинжала или жгучий поцелуй раскалённой иглы, нет. Эта боль была куда изощрённее: тонкая, методичная, предсказуемая в своей неотвратимости, словно холодная работа палача, знающего своё дело. Каждая частица, от дрогнувших век до сведённых судорогой пальцев на ногах, каждый сустав, каждая клетка этого хрупкого семилетнего организма, в который я был заточён, отзывались на неё тихим, изматывающим воем. Тело вибрировало от глубинного, непрекращающегося перенапряжения, словно перетянутая струна на гуслях, готовая вот-вот лопнуть.
Собрав в кулак волю, которая, казалось, была единственным, что удерживало это тело от полной деградации, я отдал телу приказ. И оно, подчинилось — без прежних судорог, без яростной борьбы. Медленно, позвонок за позвонком, я принял сидячее положение. Мир качнулся — не рухнул ослепляющей лавиной, как в первые дни, а лениво и вязко поплыл, словно я смотрел на него из-под толщи мутной озёрной воды.
Расписные райские птицы и диковинные цветы на потолке вытянулись, исказились и закачались, но уже не грозили обрушиться мне на голову. Голова гудела, как огромный монастырский колокол после многочасового набата, но этот гул был уже приглушённым, далёким, словно его обмотали толстым войлоком. В горле стоял сухой, шершавый ком, царапавший глотку при каждой попытке сглотнуть, а во рту отчётливо ощущался тошнотворный, тёплый привкус железа и меди — верный признак того, что истощённый организм всё ещё хотел пожрать сам себя.
Я спустил босые ноги на толстый ковёр, ощутив его плотный, чуть пыльный ворс прохладными ступнями, и на мгновение замер, собираясь с силами. Затем, цепко ухватившись ослабевшей рукой за резной, отполированный до зеркального блеска столбик кровати, я заставил себя встать. Колени подогнулись, и я едва не рухнул, но удержался, вцепившись в спасительное дерево. Шатаясь, как пьяный мужик, я побрёл к стене, где в массивной раме из потемневшей от времени, испещрённой трещинами слоновой кости висело зеркало.
Из тусклого, мутного серебра, искажающего и пожирающего свет, на меня глядело чудовище. Не мальчик, не юный государь, а оживший скелет, обтянутый серой, восковой, почти пергаментной кожей, сквозь которую отчётливо просвечивали синяя паутина вен и рельеф каждого выступающего ребра. Под огромными, казавшимися почти чёрными от ненормально расширенных зрачков глазами залегли глубокие, чернильные тени. Сами глаза, однако, лихорадочно, неестественно блестели, и в их глубине горел холодный, сотни раз состаривавшийся разум, глядящий на своё жалкое вместилище с брезгливым любопытством. Бледные, совершенно бескровные губы растрескались до кровавых корок и казались не частью лица, а уродливым шрамом, грубо приклеенным к этой измождённой маске смерти.
