Я обвёл их всех тяжёлым, пророческим взглядом. В моём сознании, недоступном им, пронеслись картины будущего: раскол, самосожжения, бунты, где иконы станут боевыми знамёнами, а крест — оружием.
— Ибо если я сего не сделаю, смута сия будет тлеть, как торф под землёй, чтобы через сто или двести лет полыхнуть таким пожаром, что от Руси останется лишь пепелище. И тогда придут новые правители, и, стыдливо пряча глаза, скромно назовут эти великие войны за душу народа «крестьянскими бунтами». Они спишут всё на голод, налоги и боярский произвол, но умолчат о главном: о том, что всё началось здесь и сейчас, с вашего спора о том, может ли монастырь владеть деревенькой. С вашей жадности, прикрытой ризами и крестами. Но я, доколе жив, не попущу сего. Всякое древо, не приносящее плода доброго, ссекается и бросается в огонь.
Мой взор остановился на двух иерархах. Седобородые, в расшитых жемчугом саккосах, они вдруг показались не столпами веры, а двумя перепуганными стариками. Их пергаментные лица вытянулись, а глаза, обычно полные гордыни и самодовольства, сейчас по-детски испуганно моргали, впившись в меня с отчаянной мольбой. В их умах, я был уверен, уже пылали костры на Соборной площади, и я, новый Нерон, с улыбкой наблюдал за их муками. Они и впрямь решили, что грозные слова мои — прелюдия к немедленной и показательной расправе.
Они сейчас мерили меня по своим лекалам, но казнь их была бы ошибкой. Глупой и недальновидной. Кровь мучеников лишь удобряет почву для новой смуты, рождая фанатиков. Мне не нужны были их тела, отданные огню. Мне нужен был сам институт Церкви — её веками отлаженный механизм власти, её колоссальные богатства, её влияние на души десятков миллионов людей. Очищенный от скверны, но послушный моей воле.
Я вновь возвысил голос, обращаясь уже не только к ним, но ко всем присутствующим, и в тронном зале вновь воцарилась напряжённая тишина.
— Но разве рек я, что намерен извести весь сад? Никак нет. Слова мои о ином были. Всякое древо,не приносящее плода доброго , будет срублено. Однако же, древо плодоносное, сильное, чьи ветви тянутся к самому небу, а корни глубоко ушли в землю, — тако древо следует холить и лелеять. Его надобно бережно поливать, ограждать от вредителей и сорных трав, что норовят отнять у него соки. И когда придёт час — аккуратно собирать обильный урожай, дабы он служил на благо всей Державы. Так возделаем же соборне сад Господень на земле нашей! Но возделывать его разумно, с твёрдой рукой садовника, избавляясь от гнилых и червивых стволов, дабы здоровые деревья могли приносить ещё более щедрые плоды. И плоды эти мы пожнём вместе.
Я перевел дух и оглядел притихшую аудиторию. Теперь в их глазах страх понемногу начал сменяться напряженным, хищным вниманием. Прагматики и дельцы внутри них, учуяв запах невиданной власти и великих дел, начали брать верх над испуганными аристократами. Они уже не съеживались, а подавались вперёд, их взгляды стали цепкими и расчётливыми.
— Посему я и созвал вас днесь. Тех, в ком узрел я ум, хватку, силу али хитрость. Вы — не просто Дума. Вы — столпы, на коих я воздвигну новую Державу. Всякому из вас, — я обвел их всех указующим перстом, — я дарую ношу. Свой приказ, свою долю великого дела. Я наделю вас такой властью, какой вы не ведали ни при отце моём, ни при деде. Вы будете властвовать над десятками тысяч воинов, над государевой казной, над судьбами целых уездов и волостей. И с каждым годом земли и люди будут токмо множиться под рукой вашей, ширя власть мою.
