— Крест животворящий целую, государь! — князь рухнул на колени. — Двор оцеплю людьми верными! Аще кто проболтается — сам того своими руками в горн суну! Ни единая душа, опричь доверенных, не сведает!
— Вот и добро, — я кивнул, дозволяя ему подняться. Первый кусочек в сфере военных технологий был успешно закреплён. Но впереди ждали куда более мирные, но не менее важные дела. — А ныне, когда с оружьем и бронёй мы порешили, воротимся к мерам нашим.
Я снова открыл глаза и вперил тяжёлый взгляд в Щетинина:
— Забудьте старые гривенки, берковцы и пуды, что разнятся от Новгорода до Рязани, словно у нас не единая Держава, а лоскутное одеяло. Мы вводим новый вес. Единый, нерушимый, понятный всем. И вывести этот правильный вес из небытия смогу лишь я один.
Шигона и дьяк Мишурин, продолжавший скрупулёзно вести запись моих поручений, переглянулись, не смея перебить. Они не могли знать, что прямо сейчас в моей голове оживает физическая память сотен других жизней. Память мышц рук мясников, аптекарей и торговцев, которые чувствовали этот необходимый мне килограмм с закрытыми глазами.
— К завтрашнему утру, Юре Иванович, ты приуготовишь мне всё для работы, — распорядился я, меняя военный тон на деловой. — Собери в кузне, что потише да посуше, следующее. Найдёшь гончара, пусть принесёт узкогорлые неглазурованные кувшины. Прикажешь принести из Казны самые точные рычажные весы, коими серебро и злато вешают.
Щетинин торопливо кивал, шевеля губами, чтобы ничего не упустить.
— Сверх того. Принесть мне бадью чистейшей воды колодезной. Горсть песку речного, промытого, да гальки мелкой. С поварен возьми изрядный кус мяса сырого, без костей и жил. А главное — лом от пушечной меди, мелко колотой, да тигель огнеупорный. Кузнеца держать у горна наготове. Едва я вес нужный отмерю, пусть немедля медь плавит да в форму глиняную льёт. Форму же вели сделать круглой, с ушком, дабы рукой брать сподручно было.
— Исполним, государь. Всё к утру готово будет, — уверенно отозвался князь. — Токмо… дозволь вопросить, к чему мясо сырое надобно?
Я усмехнулся. Для человека шестнадцатого века мои методы казались чернокнижием.
— Вода, княже, — вот наше главное мерило. В ней истина сокрыта. Я отолью в кувшин воды вровень, как для новой меры свыше определено. Весы же уравновесим пушечной медью. А мясо… мясом я лишь себя проверю.
Щетинин сглотнул, проникшись уважением к этой странной и пугающей ворожбе от собственного государя. Впрочем он не ошибся в внутренней оценке процесса получения эталона килограмма.
Назавтра в тишине кузницы, под застывшими взглядами князя и нескольких ключников из числа моих холопов, я сотворил для них то, что должно было показаться настоящим чародейством. Я взял в руки глиняный кувшин, взвесил его, после чего приказал залить воду по горлышко и, прикрыв глаза, позволил памяти сотен прожитых жизней нахлынуть одной всеобъемлющей волной. Я ощущал вес с абсолютной, почти нечеловеческой точностью. Слишком много. Я осторожно отлил толику воды, снова поднял кувшин, взвешивая его на ладони. Ещё чуть-чуть. Все замерли, боясь даже вздохнуть. И вот я обрёл его — то самое, неоспоримое чувство идеальной меры. Литр.
