Максим сжал трясущиеся руки в кулаки.
— И узрех аз, како ромеи начаша переписывать историю вашу. Како отравиша они умы деда твоего, Ивана Третьего. Како поиде яд от Саарского монастыря, иже они переиначиша от «Кесарского», дабы возвеличить кесарево над Божьим! Како гордый Новгород, торговавший с Ганзою, впитал ересь латинскую и готов был отверзти врата Литве, дабы токмо не подчиняться суровому древнему Закону.
Я кивнул, полностью разделяя его гнев.
— Дед мой, Иван Великий, до времени терпяше их. Надобно было ему узаконить объединение земель, и сии книжники-униаты даша ему красивую ширму «Третьего Рима». Но егда узре он истинное нутро обмана византийского, егда возжела вернути Дедовский Закон на круги своя, они удариша первыми.
—«Лживая трость книжников и его превратила в ложь» (Книга пророка Иеремии 8:8), — процитировал старец, обратившись к Иеремии. — Воистину так! Слепцы окрест тебя, государь. Они нарекли защитников Истинного Завета еретиками! Они измыслили «ересь жидовствующих», они оклеветали новгородских стригольников! А ведь мужи сии — дьяк Фёдор Курицын, Иван Чёрный, сам митрополит Зосима — лишь противились насаждению византийского идолопоклонства! Они ведали язык арамейский, читали Закон во истине его. Они стояли за единобожие. А иосифляне, ведомые алчбою богатств и земель монастырских, сожгли их в деревянных срубах, обвинив в чернокнижии!
— И самого митрополита низвергли, — жестко добавил я. — Главу Церкви, державшегося старой Апостольской веры, сместили, оболгав пред народом. Даниил и его свора променяли чистоту веры на вотчины да на золотую обнизь на ризах. Они наполнили храмы образами, уча молиться древу и краскам, забыв, яко«Бог есть дух, и поклоняющиеся Ему должны поклоняться в духе и истине» (Евангелие от Иоанна 4:24).
Максим Грек тяжело вздохнул, и его плечи опустились.
— Они не токмо праведников извели. Они переписали и самую память. Они взяли древние книги и извратили язык. Они брали святые имена Божьи, звучавшие в псалмах на арамейском и вписывали их в летописи яко имена языческих демонов, дабы рещи: «Видите ли, словене до нашего прихода были дикарями, поклонявшимися лешим!»
— Да, Михаил. Ведомо мне сие, — я подался вперёд, опираясь локтями о стол. Мой голос стал тихим и опасным. — И мы с тобою сокрушим ложь сию. Оружием их же невежества.
Старец поднял на меня глаза, полные изумления и заново обретенной, почти мальчишеской веры. Он не смел перебить, но всё его иссохшее тело подалось ко мне через стол, словно цветок, десятилетиями прозябавший во тьме и теперь жадно тянущийся к солнцу. В этом взгляде не было возражения, лишь благоговение перед внезапно отворившейся дверью, за которой сияла неоспоримая правда.
Воцарилась почти молитвенная тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием. И не один Максим был охвачен этим напряжённым вниманием. Дядька и Мишурин — вслушивались в каждое слово, боясь упустить хоть малейший смысловой оттенок. Даже слуги, что замерли у стены, и жильцы, стоящие в карауле, слушали, открыв рты, не разумея, быть может, всех тонкостей языка и веры, но чувствуя сердцем величие этого часа.
