Митрополит Даниил переступил порог так, словно под его ногами были не ковры, а тонкий лёд. Лицо первосвятителя Руси, всё ещё хранившее печать могильного хлада Архангельского собора, было пугающе серым. Рядом с ним, чуть отстав, мерно ступал высокий, статный игумен Иоасаф из Сергиева монастыря.
Иоасаф, на фоне пепельного от ужаса Даниила казался почти незыблемым, но его показное спокойствие было обманчиво — лишь побелевшие костяшки пальцев, мёртвой хваткой вцепившихся в гладкое дерево игуменского посоха, выдавали титаническое напряжение, с которым он унимал внутреннюю дрожь. Его ясные, умные глаза не метались испуганно, а двигались медленно, цепко, с плохо скрываемым ужасом: сперва останавливались на трясущихся, как в лихорадке, руках митрополита, а затем с тяжёлой, обречённой тревогой переводились на мои ноги, словно пытаясь не просто узреть, но и постичь природу той неведомой, сокрушительной силы, что обрушилась на их сгнивший мир.
Оба владыки повернулись к Красному углу, осенили себя широким крестным знамением, низко поклонились иконам. Затем Даниил повернулся ко мне и, не смея поднять глаз, перекрестил воздух дрожащей рукой.
— Благодать Господа нашего да пребудет с тобою, великий государь… — голос его сорвался, так и не набрав былой пастырской силы.
За ними, словно приговоренные, идущие на эшафот, в палату шагнула высшая аристократия, цвет Державы. Князь Дмитрий Фёдорович Бельский, князь Василий Васильевич Немой Шуйский и князь Фёдор Михайлович Мстиславский. В любой другой день они бы спорили до хрипоты, кто шагнет первым. Сегодня они вошли плечом к плечу, словно ища друг у друга жалкую защиту.
Они тяжело, но с поспешностью повернулись к Красному углу. Трижды перекрестились. И затем, словно подрубленные топором дубы, рухнули на колени. Каменные плиты под ковром гулко отозвались на удар. Они согнулись, вжимая лица в ворс. — Государю великому князю Ивану Васильевичу всея Руси… — сипло, не узнавая собственного голоса, выдавил Бельский. — Холопишко твой Митька Бельский челом бьёт. — Холопишко твой Васька Шуйский челом бьёт, — эхом отозвался Немой, привычно вжимаясь в пол. — Холопишко твой Федька Мстиславский челом бьёт.
Следом, неся на себе тот же отпечаток пережитого в соборе парализующего ужаса, втекала вторая волна — братья первых, князья и бояре. Князь Иван Васильевич Шуйский и князь Иван Фёдорович Бельский — смертельные враги, теперь ползли на коленях бок о бок. За ними опускались на пол, шурша тяжелыми ферязями, князь Иван Иванович Кубенский, князь Александр Горбатый-Шуйский, князь Фёдор Иванович Скопин-Шуйский, князья Михаил Иванович Воротынский и Семён Иванович Телятевский-Пунков, ещё не Микулинский, а также Иван Фёдорович Овчина-Телепнев-Оболенский. Из нетитулованных бояр был только Фёдор Иванович Карпов, если не считать дядьку, что стоял подле трона.
Шорох оседающего на пол дорогого сукна напоминал шум опадающей осенней листвы. И вся эта прославленная в боях высокородная рать, не поднимая голов, загудела в пол заклинания своей ничтожности:«Холопишко твой Ивашка Шуйский… холопишко твой Федька Скопин… холопишко твой Мишка Воротынский… челом бьёт» .
