Чем ближе они подходили к торгу и богатым подворьям, тем гуще становился людской поток, и тем явственнее делался странный, тревожный гул, от которого, казалось, вибрировал сам воздух. Это не был гвалт ярмарки или яростный рёв мятежа. Это был низкий, слитный, неотступный стук, пробирающий до самых костей.
Брянск явил собой зрелище воистину небывалое. Весь огромный посад превратился в единый безмолвный лагерь, живой стеной окруживший хоромы и дворы князей, воевод, самых богатых купцов и наместника. Две долгих недели длилась эта «тихая осада».
Вокруг высоких заборов стояли тысячи людей. Они не лезли на стены, не метали горящие факелы, накрепко памятуя строгий зарок мальчика-государя: крови не лить, покуда он молитву за мир не окончит. Но они взяли хозяев жизни в железное, удушающее кольцо.
Ни одна телега с провиантом не проехала в ворота наместничьего двора. Ни один княжеский слуга не вышел к колодцу за водой. Днём и ночью посадские, кузнецы, казаки и такие же, как Гаврила, бывшие кабальные стояли плечом к плечу. Они не кричали. Они мерно, угрюмо стучали древками вил и топорищами о мерзлую землю, и от этого единого, бесконечного глухого стука дрожали стёкла слюдяных окон в высоких боярских теремах.
Гаврила стоял в первом ряду перед глухими дубовыми воротами подворья Барятинских. Он видел, как за щелями в заборе мелькают бледные, искажённые страхом лица княжеских людей. Местная элита оказалась в ловушке. Ударить по безоружной по их меркам, но непреклонной толпе саблями они не смели — это значило бы первыми пролить кровь и навлечь на свой род погибель. Они сидели запертые, голодные, осаждаемые собственным страхом и ждали.
Развязка наступила с приездом москвичей.
Со стороны Московского тракта раздался надсадный рёв рожка. Толпа горожан перед Покровским собором неохотно, но почтительно раздалась в стороны, пропуская кавалькаду.
Это был уже не один полумертвый от усталости человек. Шёл целый отряд закованных в железо московских жильцов на крепких лошадях, а в центре, надменно выпрямив спину, ехали трое государевых гонцов-дьяков. Их чистые, подбитые мехом епанчи говорили о том, что они меняли коней на каждом яму и спали в тепле, никуда не торопясь. Им не нужно было спешить — первый гонец уже привёз народу указы, а они везли приказы.
— Посторонись! Именем государя нашего Ивана Васильевича! — зычно гаркнул старший из дьяков, осаживая коня у соборной паперти.
Дьяк не стал звать местного священника. Он сам развернул свиток и, обведя толпу властным взглядом, начал читать.
Эти приказы были полнее и страшнее тех текстов, что взбудоражили город. В них детально, с ледяной канцелярской жестокостью расписывалась отмена наместничьих кормлений, свобода ратных людей от холопства, прощение малых долгов и суд за самоуправство. Но самым страшным для знати оказался приказной довесок, зачитанный дьяком в конце:
— … А боярам и князьям удельным, наместникам, волостелям, воеводам градским, такожде игуменам и архимандритам на сих указах крест животворящий целовати без промедления! Понеже и Дума боярская в Москве, и сам митрополит Даниил крест на том целовали! А кто гордынею обуян будет али промешкает с целованьем и исполнением воли нашей — того имать страже государевой, ковать в железа и везти на Москву на суд государев!
