А вот новички, совсем недавно прибывшие на берега Неглинки, продолжали лежать ниц, вжимаясь в сухую, истоптанную землю. В них с младых ногтей было вбито — государя узрев, пади и замри, и слово его есть закон, но этот закон казался им немыслимым, нарушающим всякий устой. Лишь получив болезненный тычок под рёбра древком протазана от проходящего жильца или услышав грозный шёпот своего десятника, они испуганно вскакивали, торопливо отряхивая с одежды рыжую пыль и не смея поднять глаз брели куда им указывали.
Ничего, скоро и эти пообвыкнутся. Пройдёт ещё седмица-другая, и они уразумеют, что мне нужны не их согбенные в рабском страхе спины, а крепкие руки и спорая работа. Их лучшая молитва — в звоне топора да в скрипе ворота, а не в бездумном биении лбом о землю.
Мы подошли к главному сооружению на этом участке берега. Исполинский деревянный каскад, сколоченный из толстенных сосновых плах. Три широких желоба, располагавшихся ступенями друг над другом. Верхний конец конструкции был врезан в высокий берег, куда телеги подвозили руду, а нижний нависал прямо над быстрыми водами Неглинки.
Я подозвал старосту плотников — седобородый мужик по имени Тихон тут же подбежал, сжимая в мозолистых руках снятую шапку. Но на колени повторно не бухнулся, чем заслужил мою одобрительную улыбку.
— Исполнили ли всё так, как черчено было, Тишка? — спросил я, окидывая взглядом конструкцию.
— Черта в черту, государь-батюшка! — выпалил он. — И столбы дубовые в дно речное вбили на сажень, дабы паводком не снесло, и корыта собрали так, что ни капли мимо не утечёт.
Я поднялся по деревянному настилу к среднему желобу. Дно его представляло собой не сплошную доску, а прочную кованую решётку. Я присел на корточки, князь Щетинин и Тихон, пыхтя, склонились следом.
Я медленно провёл рукой по холодным прутьям, вспоминая прошлый приезд: наспех сделанную решётку, где в одном краю и веточка бы не пролезла, а в другом зияла брешь в три пальца. Помню побледневшего Тихона, ждавшего порки. Но я лишь тихо приказал переделать, чтобы к моему возвращению все зазоры были одинаковы.
Теперь я проверял их тщание. Вынув из подсумка лесной орех — оставленный им калибр, — я просунул его в щель. Он проходил свободно, но не болтался. И так по всей длине. Исполнили. Поняли: требуется не страх, а точность. Молодцы.
— Добре, — похвалил я Тихона и продолжил, обратившись к свите. — Подите семо. И слушайте, для чего хитрость сия удумана. Княже, и ты внимай.
Я повернулся к Щетинину, который всё ещё не догадался для чего мне нужен этот деревянный каскад.
— Зри, Юре Иванович. Руду из болота правите. Что ж в ней обретается?
Я указал на ближайшую кучу лимонита, подошёл к ней и поднял увесистый бурый ком. Ударив им о край дубового желоба, я расколол его надвое.
— Зришь ли? — я поднёс обломки к лицу оружничего. — По краям зде железница рыжая. А в нутре — глина сизая, да песок белый, да коренья.
Князь кивнул, всё ещё не понимая, к чему я веду.
— Ковачи твои, не мудрствуя, ком сей со всею грязью в горны плавильные мечут, — продолжил я жестко. — Глина же сия сизая — погибель для огня и железа. В печи она не горит и железом не обращается. Она жар печной жрёт, аки свинья помои! Колико бы угля ты ни спалил, глина тепло его отымет да расплавится в паскудное мутное стекло — шлак. И стекло сие оплетёт железо, не давая ему в чистую крицу спечься.
