Я шагаю по потрескавшейся бетонной дорожке, нажимаю на кнопку звонка и вспоминаю, как в детстве мы трезвонили в эту самую дверь и убегали, жутко зля бабулю за сорванный просмотр телепередач.
Дверь распахивается. Первым делом в глаза бросаются темные круги на изможденном лице подруги. Волосы наспех стянуты в небрежный хвост, из одежды – лишь шорты да майка.
— Привет, — произношу я, проскальзывая за москитную сетку.
— Зря ты тратила время на гостинцы, — бормочет она, покосившись на корзинку.
— Ничего не зря. Мне жаль, — отзываюсь я, опуская ношу на пол и заключая подругу в объятия.
Та отвечает, однако без былой крепости: видимо, уже порядком устала тискаться с каждым, кто заходит попрощаться с бабушкой.
Я бы на ее месте точно одурела.
— Спит, — произносит Онор. — Посидим на веранде?
— Давай, — киваю я, подхватывая корзинку.
— Сделать по сэндвичу?
— Не суетись, у меня все с собой, — я достаю из сумочки бумажный пакет.
Плечи подруги безвольно опускаются, и она пронзает меня долгим взглядом.
Сердце вновь болезненно сжимается от привычного чувства вины за редкие встречи в последние годы. Да, мы обменивались сообщениями и изредка созванивались, но порой между разговорами пролетали целые месяцы. Онор безвылазно сидела здесь, пока я моталась по свету.
Мы идем по дому – с выпускного класса мало что поменялось. Да, появились новые диван и кресло, но на стенах красуются все те же обои и деревянные панели.
У спальни бабушки Онор замирает. Старушка действительно спит. Сидящая рядом сиделка отрывает взгляд от книги и приветливо улыбается.
— Мы посидим… — шепотом тянет Онор, указывая пальцем в сторону веранды.
Сиделка кивает, в ответ я одариваю ее улыбкой.
Иду следом за подругой на самую любимую крытую веранду. Я обожала посиделки в этом убежище от назойливых мошек, когда в Чикаго приходило весеннее тепло.
Щелчок стеклянной двери отрезает нас от остального мира, а я тем временем выкладываю пакет с бейглами на столик между креслами.
— Ты как? — я мягко касаюсь ее колена.
Онор кивает, забираясь в пакет.
— Как ни странно, в порядке. То есть… выбора особо нет, но… — она бросает взгляд на выходящее на задний двор окно бабушкиной спальни. — Думаю, она просто устала, да и я тоже. Как бы паршиво ни звучало.
— Вовсе не паршиво. Позади тяжелый путь.
Подруга протягивает мне привычный сэндвич и достает свой.
— Погоди, принесу воды, — она подходит к маленькому холодильнику в углу веранды и возвращается с двумя бутылками. — В последнее время я часто тут сижу. Очень умиротворенно.
— Я могу хоть чем-то помочь?
Онор качает головой.
— Веришь или нет, но справляться стало даже чуточку проще. Остается только ждать. Бабушка почти все время спит.
Она говорит об этом совершенно обыденно, и, хотя отчетливо видна физическая изможденность, кажется, подруга и впрямь неплохо держится.
— Хорошо, когда приходит сиделка. Дел сразу убавляется, но тогда меня начинает грызть совесть. Каждый день – сплошные эмоциональные качели. Зато бабушке, кажется, больше не больно и не страшно, и это уже огромное облегчение. Еще в больнице она сказала, что хватит, ее время пришло. И пришлось смириться.