Есть у людей такое выражение — как после пожара. Когда ничего еще не отстроено, стены стоят черные, но ты уже живой и сам не понимаешь, радоваться этому или нет.
Я не собирался рассматривать Марту Белову в окне Зоиной «Соли». Просто зашел за кофе и дальше на объект. У меня с утра сдвинули поставку, электрик поругался с плиточником, заказчик влез в переписку с текстом “а может, сделаем как в Пинтересте?”, а это уже диагноз. День обещал быть долгим. Я был не в настроении замечать чужие глаза.
Но заметил.
Марта сидела у окна, обеими руками держала чашку, как будто грелась не от кофе, а от права сидеть на месте. Бледная, собранная, с каким-то новым выражением рта — не сломанным, нет. Скорее сжатым после решения, за которое еще придется платить.
Я знал о ней немного. Город у нас маленький, а у Зои язык острый и не всегда прикрытый. “Марта из музыкалки”. “Жена Белова”. “Красивая, но как будто все время извиняется за то, что дышит”. “Голос у нее, Тимур, ты бы охренел, если бы услышал, как она раньше пела”. “А муж у нее — талантливый паразит”.
Зоя, конечно, выражалась грубее.
С Беловым я пересекался пару раз. Один раз на каком-то городском сборище, где он рассказывал про новую постановку так, будто вручал человечеству огонь. Второй — в ДК, когда мы осенью поднимали сцену после шторма, а он пришел, посмотрел на мокрые доски и сказал что-то пафосное про “разрушенную культурную ткань пространства”. Я тогда хотел предложить ему взять швабру и поучаствовать в спасении ткани руками, но удержался. Не люблю людей, которые много знают про трагедию и мало — про работу.
А Марта тогда молча таскала стулья из сырого зала, связывала провода, искала сухие тряпки и ни разу не сказала ничего лишнего. Я запомнил ее не потому, что красивая. Хотя красивая, это факт. А потому, что она двигалась как человек, привыкший делать нужное, даже если сил нет. Такие люди редко просят. Обычно падают уже после.
Когда я предложил помощь со щитком, это не было поводом познакомиться ближе. У меня правда щелкнуло в голове: они же жаловались, что искрит. Всё. Но уже выйдя из кафе, с кофе в руке и чертежами под мышкой, я поймал себя на том, что думаю не о щитке.
О том, что у нее были красные глаза.
И что отвечала она как человек, которому очень важно не рассыпаться при посторонних.
Я сел в машину, поставил кофе в подстаканник и поехал к старому санаторию на краю мыса. Мы реставрировали там веранду под частную арт-резиденцию: богатая столичная пара решила, что хочет “место силы у моря”, и теперь мы с бригадой превращали полуживое здание советских времен в дорогую эстетичную хтонь с панорамными окнами. Работа была хорошая, деньги тоже. Я не жаловался.
На объекте пахло мокрым деревом, известкой и железом. Ребята уже курили у ворот.
— Шеф, плитка приехала, — крикнул Сашка. — Но не та.
— В смысле не та?
— В смысле бежевая вместо серой.
— А заказчик?
— Уже в истерике.
— Отлично, — сказал я. — Тогда я тоже для разнообразия побуду в истерике.
Они заржали. Мужики вообще любят, когда начальник иногда шутит, будто он человек.