Моя боль не единственный сюжет.
Моя сложность не лицензия на разрушение.
По-хорошему, это надо было понять лет десять назад.
В окне кухни мелькнула тень. Марта ходила из угла в угол. Потом остановилась. Потом свет погас. И почти сразу через минуту снова загорелся.
Звонок.
Я понял это раньше, чем увидел. Сердце у меня почему-то тоже дернулось. Как будто ее хорошая новость могла иметь ко мне хоть какое-то отношение.
Через пять минут дверь подъезда распахнулась, и на крыльцо выскочила Зоя в распахнутом пальто, с каким-то пакетом, и влетела внутрь без звонка. Ага. Значит, случилось что-то большое.
Я усмехнулся сам себе. Ну конечно. Ты сидишь в машине и читаешь свет в чужом окне как ясновидящий алкоголик. Великолепное дно.
Но почему-то было ясно: ее взяли.
И это знание ударило по мне сразу в две точки.
Первая — чистая радость. Марта всегда должна была петь. Сцена ей шла больше, чем эта бесконечная кухня, на которой я держал ее как приколотую бабочку.
Вторая — страх. Настоящий, животный. Потому что женщина, которая начинает возвращаться к себе, уже не вернется на прежние условия. И если у меня даже был призрачный шанс когда-нибудь снова стать для нее центром тяжести, то с ее новым голосом, новыми людьми, новой жизнью этот шанс таял прямо на глазах.
Я завел машину и поехал прочь.
Не потому, что красиво отпустил. А потому, что впервые понял:
ее счастье не должно зависеть от того, как я с ним справлюсь.
И если я правда хоть что-то к ней чувствую кроме паники потери, мне придется учиться выдерживать ее рост без попытки снова встроить себя в центр.
Твою мать. Какая взрослая мысль. Жаль, пришла после сорока и развалины семьи.
У Кости я сел на кухне, налил себе воды и уставился в стол.
— Ну? — спросил он, не поднимая глаз от ноутбука. — Вид у тебя как у человека, который только что одновременно получил шанс на спасение и по морде этим шансом.
— Примерно так.
— Живы?
— Лёва швы наложил. Нормально.
— А Марта?
Я подумал секунду.
— Тоже жива. И, кажется… — Я запнулся.
— Что?
— Кажется, ее взяли куда-то петь.
Костя поднял голову.
— Серьезно?
— Скорее всего. Зоя влетела в подъезд как ведьма на премию.
Он усмехнулся.
— Ну наконец-то.
Меня это слово зацепило.
— В смысле — наконец-то?
— В прямом. — Он закрыл ноутбук. — Илюх, она всегда была больше этого дома. Больше вашей этой вечной круговерти "талантливый страдает — жена собирает осколки". Просто ты привык к удобной версии, где ее голос нужен детям, тебе и иногда друзьям на кухне под вино. А себе — нет.
Я потер лицо ладонями.
— Ты можешь хоть раз сказать что-то без ощущения, что меня разделывают тупым ножом?
— Могу, — сказал он. — Но тогда это будет неправда.
Я невесело хмыкнул.
— Ты ужасный друг.
— Зато честный.
Честный. Как будто мир сговорился и решил избивать меня честностью, пока не дойдет.
— Я рад за нее, — сказал я тихо. И удивился, что это звучит без фальши.
Костя посмотрел внимательно.
— Рад?
— Да. И боюсь.
— Чего?
Я подумал. Ответ был такой огромный, что хотелось разделить его на части. Но суть была проста.