— Хорошо.
Пауза.
— Марта…
— Что?
— Спасибо.
Я закрыла глаза. Ну вот зачем? Зачем они это делают? Сначала годами живут так, будто ты встроенная система жизнеобеспечения. Потом, когда всё рушится, вдруг начинают говорить “спасибо” за элементарное. И от этого почему-то еще больнее.
— Это не за что благодарить, — сказала я. — Ты отец.
— Всё равно.
Я не ответила.
Он помолчал еще секунду и вдруг спросил:
— Ты была сегодня в ДК?
Вот тут у меня вся усталость снова собралась в одну точку.
— Была.
— С ним?
Господи.
Я даже не разозлилась. Только усмехнулась — без радости, конечно.
— С электриком, Илья. С проводкой. С автоматами. С угрозой возгорания. Да, была.
Он шумно вдохнул в трубку.
— Не надо вот так.
— Как — так?
— Как будто я совсем идиот.
Я поставила чашку на стол чуть сильнее, чем нужно.
— А как мне с тобой говорить, если из всей нашей разваливающейся жизни тебя сейчас сильнее всего волнует, не появился ли рядом со мной другой мужчина?
— Неправда.
— Правда.
Он молчал. Значит, попала.
— Я просто… — начал он.
— Просто тебе легче ревновать, чем признать масштаб всего остального, — отрезала я. — Не надо, Илья. Не сейчас. Завтра заберешь Лёву, и на этом всё.
— Марта, я не только из-за этого звоню.
— Тогда научись сначала звонить не из этого тоже.
Я отключилась раньше, чем он успел ответить.
Потом сидела на кухне и чувствовала себя опустошенной. Не победительницей. Не сильной женщиной с новыми границами. Просто человеком, который весь день отбивается от чужих проекций и в конце концов сам уже не понимает, где правда, а где защитная пена.
Через минуту пришло сообщение от него:
«Я правда стараюсь. Но у меня не всё получается сразу.»
Я смотрела на экран и ощущала, как по старой привычке во мне уже начинает шевелиться ответ. Мягче. Человечнее. С объяснением. С поддержкой. С проклятой женской способностью быть контейнером даже для того, кто тебя ранил.
Я выключила телефон.
Нет.
Если он старается — хорошо. Пусть старается без моего круглосуточного сопровождения.
Вечером Лёва вернулся от Зои с эклером в салфетке “на потом” и новостью, что у Зои новый поставщик круассанов — “нормальный, не как прошлый криворукий”. Это было так трогательно по-бытовому, что я даже немного выдохнула.
— А ещё, — сказал он, снимая куртку, — Зоя включала какой-то старый джаз, и там женщина пела почти как ты, только грустнее.
— Почти как я? — переспросила я, пряча улыбку.
— Ну да. Только ты бы лучше.
Господи. Если бы мужчины умели хвалить так же просто и точно, полмира жило бы счастливее.
— Спасибо, мой строгий музыкальный критик.
Он пожал плечами, как будто ничего особенного не сказал.
За ужином я всё-таки рассказала ему про прослушивание.
Не торжественно. Не как “мама, возможно, снова станет звездой”. Просто между картошкой и салатом.
— Меня пригласили в филармонию. На прослушивание. В понедельник.
Он замер с вилкой в руке.
— Тебя? Петь?
— Да.
На секунду его лицо стало таким светлым, что я чуть не расплакалась прямо в тарелку.
— Это круто.
— Возможно.
— Нет, это реально круто. — Он даже выпрямился. — А ты пойдешь?