И Лёва рассмеялся. Настояще, звонко, впервые за эти дни.
— Вот это да, — сказал он. — Вы всё ещё умеете быть командой.
Слова упали между нами тяжелее, чем любая тишина.
Я поправила на нем шарф, лишь бы чем-то занять руки. Илья отвернулся к дороге, высматривая такси. Кажется, мы оба в ту секунду подумали одно и то же: командой для ребенка — да. Командой как муж и жена — уже нет.
По дороге домой Лёва задремал у меня на плече. Усталость после шока накрыла его быстро. Илья сидел впереди, полубоком, иногда оборачивался проверить, как он. Обычная семейная сцена. Настолько обычная, что хотелось выть.
Когда мы приехали, Илья помог поднять сына по лестнице. Лёва почти не проснулся, только пробормотал что-то про гитару и “не рассказывайте Зое, а то она скажет, что я как дурак”. Мы уложили его на кровать, накрыли пледом.
И снова — одновременно.
Снова рядом.
Снова больно.
На кухне я налила воду в стакан, выпила залпом и только потом поняла, что Илья стоит в дверях. Не проходит внутрь. Не занимает привычно пространство. Просто ждет.
— Спасибо, — сказала я.
Он вздрогнул, будто не ожидал.
— За что?
— За то, что был с ним. И нормально всё сделал. И мне дозвонился.
Это было важно произнести. Не как аванс. Не как приглашение назад. Как факт. Хорошее тоже надо называть, если хочешь хоть что-то в этой разрушенной системе перестроить честно.
Илья кивнул. Медленно.
— Я хотел спросить… — начал он и запнулся. — Ты говорила, потом расскажешь. Как прошло прослушивание?
Вот тут у меня почему-то сдавило горло сильнее, чем в самой филармонии.
— Нормально, — сказала я.
— Это твое “нормально”, когда можно уже бояться за потолок от счастья, или настоящее нормально?
Я невольно усмехнулась. Господи. Он все еще знает интонации. Всё еще умеет читать меня в мелочах, хотя в главном давно ослеп.
— Первое, — призналась я.
И что-то случилось с его лицом. На секунду там мелькнула такая чистая, живая радость за меня, что я даже отвернулась.
— Марта, это же… — Он выдохнул. — Это правда круто.
— Еще ничего не ясно.
— Ясно уже то, что ты пошла.
Я сжала стакан сильнее. Вот зачем? Зачем сейчас быть таким? Почему не тогда, когда это могло что-то спасти? Почему мужчины так часто начинают говорить правильные слова только на руинах?
— Спасибо, — повторила я тише.
Он смотрел на меня долго. Потом сказал:
— Я бы хотел когда-нибудь еще услышать, как ты поешь.
И вот тут стало опасно.
Не романтически. Хуже. По-старому. Так, как он всегда умел входить в самые хрупкие места — через общее прошлое, через память о лучшем, через ту версию нас, где он смотрел на меня как на чудо.
— Не надо, Илья, — сказала я мягко, но твердо. — Не сейчас.
Он прикрыл глаза. Принял. Кажется.
— Понял.
И ушел.
А через пятнадцать минут мне позвонили из филармонии.
Глава 16
Илья
Я сидел в машине у ее дома и смотрел на освещенное окно кухни, как последний придурок.
Да, я ушел. Да, не стал задерживаться. Да, даже не начал этот свой привычный внутренний монолог "вот видишь, мы же еще можем разговаривать, вместе спасать сына, смеяться над мороженым, значит, не всё потеряно". Хотя, конечно, монолог был. Просто я впервые за долгое время не дал ему захватить весь этаж.