Мое кафе называлось «Соль». Маленькое, на углу у старой набережной, с двумя окнами в пол, с облупленной дверью, которую я специально не перекрашивала до идеала, и с деревянной стойкой, которую местный столяр обещал обновить уже три года, но всё пил и не обновлял. Зато кофе у меня был хороший, пироги честные, а люди приходили не за интерьером, а отогреваться. Это я понимала лучше многих. В городах у моря все думают, что жизнь здесь открытка. Хрен там. Жизнь у моря — это сырость в костях, сильный ветер, чужие разговоры и вечная тоска по чему-то большему.
Я включила кофемашину, подняла жалюзи, выставила на витрину лимонный тарт, творожные улитки и пирог с луком и сыром. Пахло тестом, корицей и новым днем, который, если честно, обещал быть поганым. Потому что с утра мне уже успели написать трое.
Первая — Людка из администрации театра:
«Зоечка, ты слышала, Белова своего выгнала Ильяшу? Ужас-ужас, бедный мужчина».
Бедный мужчина, конечно. В нашем обществе мужик может пить, изменять, устраивать сцены, орать при ребенке, но если его наконец выставили, он автоматически бедный. А женщина? Женщина — жестокая, холодная, не сохранила семью. Я таким обычно желаю прожить хотя бы месяц внутри чужой кухни в два часа ночи, когда красивый талантливый мужчина швыряет в стену кружку и говорит, что это ты его довела.
Второй написала Неля, парикмахерша:
«Если Марта решится на новый цвет, я возьму ее без записи. Разводную стрижку тоже сделаю.»
Вот это уже был разговор. Неля плохого не предложит. У нее полгорода после расставаний перерождалось через челку и обесцвечивание.
Третьим был, конечно, сам Илья.
«Зоя, если увидишь Марту, скажи ей, что я не враг. Мне надо поговорить.»
Я даже отвечать не стала. Потому что мужчина, который пишет “я не враг”, обычно уже успел повоевать так, что мама не горюй.
В половине двенадцатого пришла Марта.
Я увидела ее еще через стекло — идет быстро, втянув голову в ворот куртки, лицо бледное, губы без помады, волосы кое-как убраны назад. Но спина прямая. И взгляд не потухший. Наоборот. Собранный. Как у человека после операции без наркоза.
Когда она вошла, ветер занес с ней запах улицы — море, сырость, пыль. Я молча вышла из-за стойки и обняла ее.
И вот тогда ее наконец повело.
Не слезами сразу. Телом. Она просто обмякла у меня на плечах, как куртка без вешалки, и я почувствовала, какая она легкая. Слишком легкая для женщины, которая столько лет тащила на себе целую мужскую драму.
— Тихо, — сказала я. — Всё. Села.
Я усадила ее за дальний столик у окна, налила кофе, подвинула сахарницу, хотя знала, что она пьет без сахара, и тарелку с горячей улиткой. Люди, которым плохо, должны есть тесто. Это не медицинский факт, но я на нем стою.
Марта держала чашку обеими руками, как будто грелась не кофе, а самим фактом, что можно сидеть и не быть за всё ответственной.
— Как Лёва? — спросила я.
— Пошел в школу.
— Молодец.
— Не молодец, — тихо сказала она. — Он взрослый слишком.
Я кивнула. Потому что видела мальчика. Видела много раз. Хороший, тихий, вежливый до тошноты. Такие дети меня всегда пугают больше хулиганов. Хулиган хотя бы орет, если ему плохо. А тихий ребенок складывает всё внутрь и потом в двадцать пять либо спивается, либо уходит в терапию на десять лет.