— Спасибо, педагог.
— Всегда пожалуйста.
Потом я вернулась к окну, сделала вдох и спела фразу так, как будто правда устала просить прощения.
Получилось.
И Лёва даже отложил ручку.
— Во! — сказал он. — Вот теперь у тебя лицо не "извините", а "здрасьте".
Я стояла с нотами в руке, смеялась и чувствовала, как внутри меня очень медленно, но совершенно точно складывается новая опора.
Не из мужчины.
Не из брака.
Не из чужого восхищения.
Из себя.
Глава 20
Илья
Попытка быть нормальным отцом без надежды, что за это тебе когда-нибудь вернут женщину, — штука унизительно трудная.
Я раньше думал, что отцовство — это про редкие красивые жесты. Забрать ребенка на выходные. Купить что-то нужное. Посидеть в первом ряду на утреннике, если вдруг сложилось. Рассказать умную мысль за ужином. И все. Остальное — быт, рутина, вязкая домашняя жвачка, в которой женщины почему-то чувствуют смысл, а мужчины героически погибают.
Оказалось, я просто был идиотом.
Потому что настоящее отцовство — это не сцена, где ты выходишь с правильной интонацией. Это мелочь за мелочью. Ты помнишь, какую струну нужно купить. Знаешь, что по средам у ребенка музыка, а по пятницам он особенно уставший, потому что две контрольные подряд и физра. Замечаешь, когда у него болит голова не “от погоды”, а от того, что он не спал полночи. Не путаешь гитару со скрипкой. Не заставляешь его вытаскивать из тебя человека щипцами.
В четверг я приехал за Лёвой после школы с новой струной в кармане и с чувством, будто иду сдавать экзамен, к которому никто не допускал меня десять лет.
Он вышел из ворот в расстегнутой куртке, рюкзак съехал на одно плечо, лицо серьезное, как у маленького чиновника, которому поручили оценить работу министерства.
Увидел меня. Увидел упаковку от струны в руке.
Поднял брови.
— Ого.
— Да, — сказал я. — Иногда я помню факты о собственном ребенке. Ситуация редкая, занеси в календарь.
Он фыркнул. Уже хорошо. Этот короткий смешок был маленькой амнистией, выданной без обещаний.
— Поехали? — спросил я.
— Поехали.
Мы сели в машину. Печка гудела, на лобовом стекле таял мокрый снег, радио я выключил сразу — не хотелось чужих голосов между нами. Лёва вертел в руках упаковку от струны, не распечатывая, будто еще не решил, можно ли уже радоваться или пока лучше подождать, не окажется ли это случайной вспышкой папиной нормальности.
Меня это кольнуло больнее, чем хотелось бы.
— В музыкальный сначала? — спросил я.
— Давай.
— Потом поедим?
— А куда?
Я усмехнулся.
— О, то есть доверие начинается с меню. Это я понимаю.
— Нет, — сказал он серьезно. — Просто если ты скажешь “в то место, где красиво и невкусно”, я не поеду.
Я расхохотался. И сам удивился, насколько легко это вышло.
— Нет. Поедем в пельменную у рынка.
— Тогда ладно.
Вот так, видимо, и строится новая близость с сыном — не разговорами о вечном, а правильным выбором пельменной.
В музыкальном магазине продавец посмотрел на меня так, будто не верил, что я вообще умею отличать струны по калибру. И, если честно, я его понимал. Раньше бы я и сам не поверил.