Именно это бесило сильнее всего. Не они.
Моя внутренняя дрессировка под чужое мнение.
Я дошла до “Соли”, села за дальний столик и только тогда выдохнула. Зоя увидела мое лицо и даже не стала шутить сначала. Принесла кофе молча.
— Ну? — спросила потом.
Я пересказала.
Она закатила глаза так громко, что, кажется, скрипнули.
— Светлана Петровна пусть лучше о своих этюдах переживает, а не о твоем береговом разврате с рыбой.
Я невольно фыркнула.
— Почему меня это так задевает? Я же понимаю всё.
— Потому что тебя десятилетиями учили быть удобной. — Зоя села напротив. — А удобная женщина — это та, которая даже после развода должна сидеть тихо, красиво страдать дома и ни в коем случае не светиться рядом с живым мужчиной. Иначе окружающим некомфортно. Им надо, чтобы ты сначала раскаялась, потом постарела, а уже потом, может быть, осторожно ожила.
Я потерла виски.
— Я не хочу оживать по их графику.
— Ну так и не надо.
— Легко сказать.
— А кто обещал легко? — Она подалась вперед. — Марта, послушай. Сейчас будет грубо. Если ты начнешь снова регулировать себя под чужую нравственную перхоть, то очень быстро вернешься в ту жизнь, где твой главный талант — не мешать никому своим существованием.
Я молчала.
Потому что в точку.
Опять.
— И еще, — добавила Зоя. — Ты можешь сто раз повторить, что между тобой и Тимуром ничего нет. И, возможно, формально это правда. Но люди всё равно будут писать свою пошлую пьесу. Не трать на это жизнь. Трать на ноты.
Я допила кофе и почувствовала, как злость постепенно становится правильной. Не той, от которой хочется плакать в туалете. А той, от которой выпрямляется спина.
— Ладно, — сказала я.
— Что “ладно”?
— Ладно. Буду жить, как хочу. Пугающе, конечно. Но попробую.
— Вот и умница.