Она хмыкнула. Села на край сцены, подтянула ноги, завернулась плотнее в пальто. В пустом зале было холодно, пахло пылью, железом и мокрым деревом. ДК давно нуждался не в косметике, а в спасательной операции, но держался. Я вообще люблю такие места. Они напоминают людей после тяжелой жизни: не глянцевые, зато честные.
Работа шла быстро. Старые автоматы снимались неохотно, винты были сточены, провода дубовые. Но ничего невозможного. Я привык иметь дело с тем, что до тебя уже сто раз кое-как чинили другие.
— Можно спросить? — сказала Марта минут через двадцать.
— Можно.
— Вы почему этим занимаетесь? В смысле… не только щитками, я поняла. Всем этим. Старыми зданиями. Ремонтом. Реставрацией.
Я пожал плечами, не отрывая рук от кабеля.
— Потому что мне нравится, когда то, что все списали, еще может работать.
Сказал — и сам услышал, насколько двусмысленно вышло.
Марта тоже услышала. Конечно.
— Красивый ответ.
— Это не красивый. Практический.
— Не всегда одно исключает другое.
Я затянул крепление сильнее, чем нужно. Прекрасно. Теперь еще и философия в пыльном ДК с чужой почти-разведенной женщиной. Именно так и начинаются плохие идеи.
— А вы почему музыку не бросили? — спросил я.
Она долго молчала.
— Потому что это последнее, что у меня осталось не от кого-то, а от себя, — сказала наконец. — Даже когда я почти перестала петь сама.
Я кивнул. Понял.
— Вас позвали на проект? — спросил я, сам не зная откуда. Наверное, по ее лицу что-то было видно. Люди, которых вдруг коснулась надежда, выглядят особенно — они будто пугаются собственного света.
Она удивилась.
— Откуда вы…?
— Догадываюсь. У вас сегодня лицо не только после развала. У вас еще что-то хорошее случилось.
Она тихо засмеялась.
— Удивительно, как вы это видите.
— Не удивительно. Просто вы всё время держите спину так, будто мир тяжелый. А сегодня — чуть легче.
На этот раз она не засмеялась. Смотрела молча. Потом сказала:
— Меня позвали на прослушивание в филармонию.
И в голосе — всё. Восторг. Страх. Недоверие. Детская надежда, которую взрослые обычно прячут глубже всего.
— Поздравляю, — сказал я.
Она поджала губы.
— Рано пока поздравлять.
— Нет. За приглашение уже можно.
— А если я провалюсь?
Я выпрямился, вытер руки о тряпку и только потом ответил:
— Тогда провалитесь. И что?
Она нахмурилась.
— Очень поддерживающе.
— Я серьезно. Провал — это не катастрофа. Катастрофа — если вы из страха даже не пойдете.
Марта отвела взгляд.
— Вы говорите как человек, который сам ничего не боится.
— Неправда.
— А чего вы боитесь?
Хороший вопрос. Непрошенный.
Я замолчал. В таких разговорах есть момент, когда можно свернуть в безопасную шутку, а можно сказать правду. Я обычно выбираю первое. Но с ней — уже второй раз — почему-то не захотел.
— Повторения, — сказал я.
Она посмотрела внимательно.
— Чего именно?
— Того, что однажды снова начнешь строить что-то с человеком, а потом окажется, что вы по-разному понимаете надежность.
Ее лицо изменилось едва заметно. Не потому, что она вообразила нас двоих в этой фразе — я надеюсь. А потому, что узнала сам принцип. Все люди после предательства, даже если травмы у них разного цвета, узнают друг друга именно по этому: боюсь повторения.