Лёва наматывал макароны на вилку и смотрел в тарелку.
— Где? — спросила я.
— У школы.
— Он подходил?
— Да.
Я положила нож на стол.
— Что хотел?
— Просто поговорить.
Просто. Господи. Как мужчины любят это слово, когда речь идет о последствиях их поступков. Просто заехал. Просто поговорить. Просто сорвался. Просто выпил. Просто не подумал. Просто изменил. Просто не так понял. Просто жизнь сложная.
— И о чем вы поговорили? — спросила я как можно спокойнее.
Лёва пожал плечами. Но плечи у него были напряжены до боли.
— Ни о чем. Он спросил, злюсь ли я. Я сказал — да.
Я закрыла глаза на секунду.
— Молодец, что сказал честно.
— Я, может, грубо сказал.
— Имеешь право.
Он поднял голову:
— Мам. Я не хочу, чтобы ты из-за меня с ним разговаривала.
Вот тут у меня защипало в переносице.
— Я не буду делать ничего из-за тебя, Лёв. Только потому, что сама решу. Понял?
Он кивнул. Но не расслабился.
— Просто я не хочу быть как письмо, которое вы друг другу передаете, — тихо сказал он.
Я смотрела на сына и чувствовала, как внутри медленно раскручивается ярость — не истерическая, не горячая. Очень холодная. На Илью. На себя. На все годы, когда я позволяла ребенку жить внутри взрослой войны, пусть и без громких боев каждый день.
— Этого больше не будет, — сказала я.
— Ты обещаешь?
Дети вообще страшные существа. Они ловят тебя на слове в тот момент, когда ты сама еще не уверена, выдержишь ли.
— Да, — сказала я. — Обещаю.
После ужина он ушел к себе делать уроки, а я осталась на кухне одна. Сидела, глядя на темное окно, и слушала, как по стеклу начинает идти мелкий дождь. Наш город в такие вечера становился похож на старую фотографию, которую долго держали в воде: всё плывет, всё мягче, всё чуть печальнее, чем было.
Телефон лежал рядом.
Три непрочитанных сообщения от Ильи.
«Я видел Лёву. Мы поговорили спокойно.»
«Не давлю. Просто хочу, чтобы ты знала.»
«Марта, пожалуйста. Нам надо встретиться.»
Вот это “нам” всегда меня обезоруживало. Будто мы всё еще команда. Будто у нас есть одно общее “надо”, кроме сына и коммунальных платежей.
Я долго смотрела на экран. Потом написала:
«С Лёвой без моего согласования не пересекайся после школы. Он не готов.»
Стерла. Слишком жестко? Или как раз нормально? Я уже даже этого не понимала — где обычная граница, а где моя многолетняя привычка смягчать удары человеку, который первым бил словами.
Написала снова:
«Если хочешь видеться с Лёвой, будем договариваться заранее. Так будет лучше для него.»
Отправила.
Ответ прилетел почти сразу.
«Для него или для тебя?»
Я усмехнулась. Даже не зло. Устало. Конечно. Даже сейчас он не может просто принять границу — ему надо проверить, не манипулирую ли я, не прикрываюсь ли ребенком, не делаю ли из себя святую мать.
«Для него. И для меня тоже.»
На этот раз он не ответил.
Я поставила чайник еще раз, достала старую кружку с облезшим синим краем — любимую, бабушкину — и вдруг поняла, что хочу петь.
Не работать с детьми. Не распевать кого-то. Не показывать дыхание и опору.
Петь самой.
Желание было таким внезапным, что я даже испугалась. Как если бы в давно закрытой комнате кто-то щелкнул выключателем.