— Приезжай ко мне, — сказала наконец. — Только тихо. У меня с утра репетиция.
И в этом «только тихо» вдруг оказалось всё. Весь наш роман. Вся его цена. Она не сказала: «Что случилось?» Не спросила: «Ты в порядке?» Не рассмеялась, не испугалась, не начала меня спасать. Она просто обозначила условия: приезжай, но не мешай. Будь удобным.
Удобным. Как я когда-то требовал от Марты.
— Не хочу, — сказал я и сам удивился.
— Что?
— Не хочу к тебе.
— Илья, ты совсем охренел?
— Возможно.
Она помолчала. Потом усмехнулась, холодно, зло.
— Это из-за жены? Вспомнил про семью?
Я закрыл глаза. Ветер бил по векам солью.
— Не начинай, Рит.
— Нет, это ты не начинай. Полгода ты рассказывал мне, как вы давно чужие, как живете ради ребенка, как она тебя душит, не понимает, кастрирует своим правильным лицом, а теперь тебя выставили за дверь, и ты решил поиграть в страдальца?
Каждое слово било точно. Может, потому что все они когда-то были моими.
— Спокойной ночи, — сказал я.
— Иди к черту, Илья.
— Уже иду.
Я сбросил вызов и убрал телефон. Пальцы дрожали — от холода, от злости, от стыда. Рита не была плохой. Просто не Марта. Не человек, который вытаскивает тебя из ямы просто потому, что ты дышишь рядом. Не человек, который помнит, что ты ненавидишь липкий мед, но любишь горячий хлеб. Не человек, который ночью молча кладет у кровати стакан воды, потому что знает: ты опять проснешься с сухим ртом после пьянки.
Я вдруг так ясно увидел Марту в нашей кухне, что физически заныло под ребрами. Голая лампа над столом. Старая керамическая кружка с трещиной на ручке. Волосы, собранные в узел, из которого вечно выбивались пряди. Ее руки. Узкие запястья. Усталый рот. И глаза — серые, внимательные, бесконечно живые даже тогда, когда она уже почти умерла рядом со мной.
Когда я в последний раз на нее смотрел по-настоящему? Не сквозь раздражение, не сквозь потребность, не сквозь привычку. А так, как мужчина смотрит на женщину, которую боится потерять?
Наверное, давно. Может быть, когда Лёва только родился, и Марта сидела на кровати в роддоме, белая как бумага, с мокрыми волосами у висков, а на руках у нее пищал наш сын — красный, сморщенный, невозможный. Тогда я вдруг подумал: вот она, моя жизнь. Вот эта женщина, этот ребенок, этот страх, это счастье — всё мое.
А потом счастье превратилось в быт, быт — в фон, фон — в раздражение, а раздражение — в образ жизни.
Я шел дальше, уже сам не понимая куда. Набережная кончилась, начались старые кварталы: облупленные стены, арки, ржавые балконы, запах сырости и жареной рыбы, который даже ночью не исчезал из этого города. Где-то работал телевизор, за шторой мелькнул синий свет. У булочной курил ночной грузчик в оранжевом жилете. Он посмотрел на меня, узнал, кажется, и тут же отвел глаза. Конечно. В этом городе все всё знают. Завтра половина центра будет шептаться, что Белова жена выгнала среди ночи. А к вечеру это уже превратится в театральную байку с подробностями, которых никто не видел.
Я представил лицо директора театра — мягкое, липкое, всегда сочувственное. «Илюш, ну ты как-нибудь аккуратнее, а? Мы же люди публичные». Публичные. Какое смешное слово для городка, где самая большая сцена — облезлый театр с протекающей крышей.