— Есть не могу, — сказала она.
— Не выеживайся. Упадешь в обморок у своей филармонии, и кто потом будет изображать культурное возрождение южной женщины?
Она фыркнула, но кусок все-таки откусила. Молодец.
Я смотрела на нее поверх кружки и думала, какая же это странная штука — возвращение к себе. Все думают, оно похоже на триумф. А оно чаще похоже на дрожащие пальцы, плохой сон и желание отменить всё к чертовой матери.
— Текст помнишь? — спросила я.
— Да.
— Дыхание?
— Да.
— Тональность?
— Да, Зоя.
— Ну и отлично. Остальное — их проблемы.
Она закатила глаза.
— Почему с тобой всегда кажется, что можно и не умереть?
— Потому что я много раз сама не умирала и теперь навязываю опыт другим.
Марта улыбнулась. Слабо, но уже не как человек на эшафоте.
— Лёва ушел?
— Да. Сам. Сказал: “Мам, только не психуй и пой, как дома”. Представляешь?
— Обожаю этого ребенка. Он мудрее половины моих бывших.
— Половины? — переспросила я. — Какая щедрая оценка.
Она засмеялась. Вот и славно.
Пока мы пили кофе, в кафе успели зайти два постоянных старика за эспрессо, одна мамаша с коляской и Неля, которая, конечно же, примчалась “случайно мимо”.
— Ну? — спросила Неля с порога. — На амбразуру?
— На амбразуру, — мрачно подтвердила Марта.
Неля критически осмотрела ее, поправила воротник и сказала:
— Лицо хорошее. Только не делай этот свой взгляд “извините, что я существую”. Иди с лицом “сейчас вы все поймете, кого чуть не пропустили”.
— Очень скромный совет, — буркнула Марта.
— Зато рабочий.
Когда она ушла, кафе на секунду стало пустым, и я поймала Мартин взгляд. Тот самый. Перед выходом. Когда уже собрался, но еще не ушел. Самая страшная секунда в любой новой жизни.
— Зоя, — тихо сказала она. — А если я там встану и пойму, что всё? Что голос уже не тот. Что я не та. Что это было красиво только в моей голове.
Я поставила кружку.
— Тогда ты это узнаешь. И перестанешь мучиться “а вдруг”. Но я тебе скажу, как человек, который двадцать лет смотрит на лица перед прыжком: ты не боишься, что не сможешь. Ты боишься, что сможешь. Потому что тогда придется жить дальше уже без отмазки.
Она побледнела еще сильнее. Значит, в точку.
— Ненавижу тебя иногда, — сказала она.
— Знаю. Иди уже. А то опоздаешь к своей судьбе, и потом снова свалишь всё на мужика.
Она ушла, а я осталась у стойки и вдруг обнаружила, что у самой ладони вспотели.
Потому что когда подруга выходит к собственной жизни после двенадцати лет медленного исчезновения, страшно не только ей. Страшно всем, кто ее любит. Слишком много было случаев, когда женщины подходили к двери — и отступали.
Ближе к двенадцати ко мне в кафе зашел Тимур.
Один. В рабочей куртке, с лицом человека, который плохо спал и делает вид, что причина в погоде.
— Черный, — сказал он.
— Уже наливаю.
Я поставила перед ним кружку и оперлась локтями на стойку.
— Ну?
— Что “ну”?
— Ты опять всё испортил?
Он посмотрел на меня так, будто прикидывал, можно ли законно утопить хозяйку кафе в кофемашине.
— Ты о чем?
— О том, что у Марты вчера было лицо “меня аккуратно отрезвили здравым смыслом”. А это очень на тебя похоже.