Но уехать сразу не смог.
Потому что на кухне у Марты только что на секунду появилось что-то почти прежнее. Не любовь, нет. Даже не нежность. Скорее человеческая проходимость между нами. Узкий коридор без обломков. И я, как полный наркоман, уже хотел еще. Еще две минуты. Еще одно "спасибо". Еще один шанс почувствовать себя не разрушителем, а частью чего-то общего.
Это и есть, наверное, самая мерзкая форма зависимости — когда тебе хватает крошки, чтобы снова начать мечтать о целом пироге.
Телефон у меня в руке завибрировал. Я дернулся. Марта? Нет.
Рита.
Я смотрел на ее имя и думал, какая у жизни дурная режиссура. Именно сейчас. Когда я только что стоял в спальне сына, держал ему подушку под шеей, слушал, как Марта дышит у меня за спиной, и впервые за месяцы чувствовал себя почти человеком.
Я ответил.
— Да.
— Не "да", а "привет", — холодно сказала Рита. — Ты, кажется, совсем решил, что можно исчезнуть без объяснений.
Я потер переносицу.
— Рит, сейчас не время.
— А когда время? Когда ты окончательно вернешься в роль страдальца-мужа и сделаешь вид, что полгода ничего не было?
Я закрыл глаза. Не от стыда даже — от усталости.
— Я не делаю вид.
— Тогда что ты делаешь?
Хороший вопрос.
Сижу под окнами жены после травмпункта и думаю, как не дать себе снова перепутать родительскую кооперацию с правом на возвращение. Очень мужественно, да.
— Разгребаю последствия, — сказал я.
— Удобная формулировка.
— Рита…
— Нет, послушай. — В ее голосе звенела та самая злость, которая появляется не от большой любви, а от ущемленного самолюбия. Тоже больно, просто по-другому. — Я не прошу от тебя кольца и совместной старости. Но хотя бы минимальной честности я заслуживаю. Ты сам пришел ко мне. Сам говорил, что дома всё мертво. Сам залез в меня со своими "ты возвращаешь мне чувство жизни". А теперь сидишь, наверное, где-нибудь под окнами жены и изображаешь позднее прозрение?
Я открыл рот, чтобы соврать. Что не под окнами. Что уже у Кости. Что вообще за рулем. И вдруг понял: хватит.
— Да, — сказал я.
Пауза.
— Что — да?
— Да, я сейчас у ее дома.
Она засмеялась. Резко. Глухо.
— Господи, как же это жалко.
— Возможно.
— Не возможно, а точно. — Она помолчала. — Знаешь, что самое мерзкое? Я ведь не потому злюсь, что люблю тебя. Я не дура. Я злюсь, потому что позволила тебе сделать из меня временный выход. Красивый аварийный люк из твоей тоски.
Я слушал и понимал, что это, конечно, тоже правда. Не вся, но важная часть. Я пришел к Рите не только за сексом, не только за восхищением. Я пришел, потому что рядом с ней можно было не быть человеком, который уже кого-то подвел. Можно было играть другую версию себя — ярче, свободнее, моложе, живее. Роман как грим на усталом лице.
— Прости, — сказал я.
— Не надо. — Голос у нее вдруг стал спокойным. Почти взрослым. — Просто не звони мне больше, Илья. И не ищи во мне подтверждение, что ты не такой плохой. Ты не плохой. Ты просто очень долго жил так, будто твоя боль важнее чужой.
После этого она отключилась.
Я сидел в машине с телефоном в руке и думал о том, что за последние трое суток три женщины сказали мне одну и ту же вещь разными словами. Марта. Рита. Даже Зоя косвенно, я уверен.