Я посмотрел на сына.
— Ладно, — сказал я. — Собирался.
Он кивнул. Без торжества. Просто отмечая факт.
— Не надо, пап. Правда. Там ничего такого не было. Просто люди сидели у костра.
Ничего такого. Конечно. Именно так всё и начинается — “просто люди”, “просто костер”, “просто мужчина, рядом с которым не надо постоянно сканировать атмосферу на предмет взрыва”.
— Я понял, — сказал я.
— Нет, — тихо ответил он. — Не понял. Ты всё время думаешь про себя.
Удивительно, как часто за последнее время мне это говорят. Разными голосами. И каждый раз попадают.
Я закрыл глаза на секунду. Потом открыл.
— Хорошо. Объясни.
Лёва поерзал на стуле. Он не любил такие разговоры, но уже, кажется, понял, что если не скажет сам, взрослые додумают какой-нибудь удобный бред.
— Маме там было спокойно, — сказал он. — Вот и всё. Она смеялась. Нормально. Не как когда в гостях надо. И не как после, когда она делает вид, что устала просто. А ты, если узнаешь про такое, сразу хочешь найти, кто виноват. Хотя никто.
Я слушал и чувствовал, как внутри что-то медленно, болезненно смещается. Как кость, которую вправляют без наркоза.
Не потому, что Тимур плохой.
Не потому, что Марта торопится.
А потому, что рядом с другим мужчиной ей спокойно.
Это ведь и есть приговор всему, что я годами называл сложным браком, творческими кризисами, неизбежными перегибами живой души. Можно сколько угодно говорить о любви, таланте, глубине, уязвимости — но если женщина рядом с тобой перестает расслаблять плечи, ты уже проиграл в каком-то самом базовом смысле.
— Понял, — сказал я тихо.
Лёва смотрел еще секунду, потом кивнул.
— Ну и ладно.
Он ушел в комнату к Косте записывать свои шумы, а я остался на кухне один, с совершенно мерзким ощущением взрослой правды, от которой некуда деться.
Через полчаса мне написал Виктор Михайлович, директор театра:
«Завтра в 11. Терапевт, о котором говорил, сможет принять. Если еще актуально.»
Я уставился в экран.
Мы с ним говорили об этом вскользь после одного из репетиционных срывов, когда он вдруг, не повышая голоса, сказал: “Илья, ты либо начнешь что-то делать со своей психикой, либо однажды останешься талантливым мужиком в полном одиночестве”. Тогда я отмахнулся. Сейчас — уже нет.
Актуально ли.
Господи. Да у меня вся жизнь уже кричит “актуально”, как пожарная сирена.
Я написал:
«Да. Спасибо.»
И в ту же секунду ощутил одновременно стыд и облегчение.
Потому что впервые за много лет делал что-то не для того, чтобы вернуть Марту. Не чтобы показаться хорошим отцом. Не чтобы театр отвязался.
Для себя.
Чтобы не быть больше человеком, рядом с которым всем всё время надо держаться.
Поздно? Да.
Но поздно — не значит бессмысленно.
Костя, черт бы его побрал, и тут оказался прав.
Вечером я шел мимо филармонии и увидел ее.
Марта выходила после репетиции с папкой под мышкой, в темном пальто, усталая и какая-то невероятно сосредоточенная. Рядом шли еще двое музыкантов, что-то ей говорили, она кивала, улыбалась. Не мне. Им. Своей новой жизни.
Я остановился в тени афишной тумбы и не окликнул.