Люди с того света — а здесь живые.
Я смотрю на них и не знаю, плакать или смеяться. Наверное, и то и другое сразу. Потому что вариантов у меня два: или я сошёл с ума, или где-то умираю — и мой мозг, угасая, показывает мне это.
Меня снова мутит. Мозг отключает вопросы — телу нужен воздух, и это единственное, что сейчас имеет значение.
Я махнул рукой и начал одеваться автоматически. Руки сами знают, за что хвататься: искусственная шуба, жёлтые дутики, колючий шарф. Шапку натянул так, что она съехала на нос.
Я наблюдаю за этим одновременно снаружи и изнутри.
Какая шапка? В Израиле сейчас лето, плюс тридцать пять, я должен быть на море с вингфойлом, а не стоять в прихожей Феди в дутиках.
Но тело не спорит.
Тело знает, как жить в этом времени.
Хлопнул дверью, выскочил на улицу — и захлебнулся. Воздух резкий, жёсткий, режет лёгкие. Не израильская влажная теплота. Настоящий сибирский мороз.
Минус тридцать пять.
Вылетаю из-за угла — и останавливаюсь.
Твою мать.
Не может быть.
Хабаровск.
Улица Карла Маркса. Всё в снегу, завалено по самые окна. Напротив — электронное табло: 21:45… щелчок… минус 35. Пустая улица, редкие фигуры, пар от дыхания. Справа — горисполком. Над входом лениво полощется красный флаг.
Советский Союз.
Серп и молот.
Всё.
Я сошёл с ума.
Хотя… нет.
Я уехал отсюда в девяносто девятом — с ощущением, что закрыл дверь. Но не закрыл. Всю жизнь возвращался — во сне, в запахах, в этом морозном воздухе, которого нигде больше нет.
Города детства не отпускают.
Они остаются внутри.
Просто ждут.
Дальше — обрывки.
Шаткая походка, прохожие сторонятся. Автобус. Ледяной салон ЛиАЗа. Выскакиваю на остановках, когда подступает тошнота. Жду следующий.
Как не замёрз — не понимаю.
Добираюсь до дома.
Южный.
Рынок.
Двор с тополями — огромными, в инее.
Подъезд.
Квартира.
Бабушка.
Конечно, она не спит.
Смотрит.
Тем самым взглядом.
Она не говорит ничего.
Просто смотрит.
Бабушка.
Господи.
Ты же умерла через четыре года после того, как я уехал.
Но телу всё равно.
Я что-то бормочу, сбрасываю шубу, захожу в комнату.
Падаю на кровать.
Успеваю увидеть: на соседней койке поднимает голову брат.
Десятилетний пацан.
Смотрит с подозрением и страхом.
Взгляд, который говорит сразу две вещи:
«Ты идиот».
И
«Я никому не скажу».
Мой брат.
Маленький.
Здесь.
Это было последнее, что я запомнил.
Мир закрутился — не страшно, даже мягко — и превратился в воронку.
Я выключился.
Последняя мысль перед тем, как всё исчезло, была спокойной.
Почти деловой.
Ну ладно.
Разберёмся.
Семьдесят шесть — не тот возраст, чтобы паниковать.
Даже если за окном — весь Советский Союз
Глава 3 Тоска
Лежу и смотрю в потолок. Третий день лежу. Побелка, трещина в углу, пятно у окна — уже знаю наизусть. Потолок не отвечает.
Я читал про попаданцев. Много читал. Там всегда одно и то же: радость, второе дыхание, новое тело, впереди — шанс всё исправить. Красиво. На деле — не так.
Я лежу на продавленном матрасе в комнате на двоих с братом и пытаюсь не врать самому себе. До пенсии я работал в психиатрии. Довольно долго. Пять стадий принятия реальности я мог назвать во сне: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие.