Знаю, — ответил я. — Но он нам нужен. Терпи.
А если я не хочу терпеть?
Тогда будешь висеть на канатах. Выбирай.
Он помолчал. И промолчал до конца тренировки — что уже само по себе было прогрессом.
Выйдя из ДК, я замер на крыльце.
Снег валил стеной, засыпая площадь и превращая город в однообразное белое покрывало. Челюсть ныла. В кармане было пусто — в буквальном смысле, последние копейки ушли на автобус утром.
Вот это была настоящая проблема.
Не разбитая челюсть. Не рефлексы, которые надо переучивать. Деньги. Точнее — их полное и абсолютное отсутствие.
Я стоял на крыльце и думал — методично, как привык считать деньги в той жизни.
Просить у бабушки — унизительно. Это чувство зависимости убивало, даже несмотря на то, что в «той» жизни я проходил через куда более серьёзные унижения. Здесь и сейчас было невыносимо. У мамы просить — ещё хуже,. Стипендии нет — я не студент. Государственной помощи нет — я не сирота.
Значит, работа. Прямо сейчас.
Я начал прикидывать варианты, пока шёл по улице.
Что я умею в этом теле в 1985 году? Физически — больше среднего пятнадцатилетнего. Водить машину умею, но без прав — только частные случаи. Голова работает — но это здесь не товар, это просто фон. Иврит — бесполезен абсолютно. Французский — на уровне двоечника. .
Итого — подсобник, грузчик, что-то физическое. Для начала.
Дальше — сложнее, но уже интереснее.
Кооперативы разрешат в 87-м. Это я помнил точно, как помнил несколько ключевых дат, которые в той жизни казались просто историей, а здесь были картой сокровищ. Два года — не такой большой срок, если правильно их потратить. Бытовые услуги, ремонт, перепродажа дефицита — всё это начнёт расцветать раньше, чем большинство людей вокруг поймёт, что происходит.
Но сначала — рубли. Живые, сейчас, в кармане.
Без денег нет питания, нет нормальной обуви для тренировок, нет ничего. Я не мог позволить себе зависеть от чужого кармана — это вопрос не гордости, это вопрос выживания. Человек без денег — это человек без опций. Я слишком хорошо это знал.
Я шёл по улице и смотрел по сторонам — уже не как школьник, идущий домой, а как человек, который ищет точку входа.
Магазины. Склады. Дворы, заваленные снегом. Старые сталинки с тёмными подъездами.
В одной из них, в глубоком полуподвале — вывеска «Овощи и фрукты».
Я остановился.
Овощной магазин в советское время — это не просто магазин. Это постоянный поток ящиков, мешков, гнилья, которое надо разбирать, снега, который надо чистить, погреба, который надо вести. И при этом — хроническое безлюдье, потому что работа тяжёлая, грязная и оплачивается соответственно. Идеальное место для того, кто согласен на что угодно.
Я свернул туда.
Магазин встретил меня рядами трёхлитровых банок мутного берёзового сока и тяжёлым, липким запахом гнилой картошки. Посетителей не было. Оно и понятно — картошка в 85-м продукт стратегический. Её не покупают по килограмму, её заготавливают мешками на дачах и хранят в гаражных погребах. Народ сам за себя воюет, сам себя кормит. Этот факт напрочь выветрился у меня из головы за годы жизни за границей, а сейчас ударил в нос вместе с вонью подвала.