— Я видела. На Карла Маркса, у спуска. Девочка сидит, плачет, торт разбитый. Я сама прошла. — Она замолчала на секунду.
Очередь как-то разом замолчала. Это сильнее всех аргументов — когда взрослый человек при всех говорит «стыдно».
Продавщица наконец подняла глаза. Посмотрела на меня не добрее, но внимательнее.
— Какой брать будешь?
— Вот этот. С розами.
— Пять восемьдесят.
Я отдал деньги. Руки не дрожали, но пальцы были холодные — не от мороза, от напряжения. Почти половины моих пятнадцати рублей не стало в одну секунду.
— Спасибо, — сказал я ей. Потом повернулся, посмотрел на женщину в ушанке. — И вам.
Она коротко кивнула, не улыбнувшись. И отвела глаза.
Я вышел из магазина с новой коробкой под мышкой. Две минуты спустя уже спускался обратно к Кате — аккуратно, не бегом, потому что уронить сейчас второй торт было бы уже не смешно, а чёрный юмор.
Она сидела там же, где я её оставил. «Птичье молоко» держала на коленях обеими руками. Увидела меня — и на лице её промелькнуло короткое, почти невозможное: она не верила, что я вернусь. Она сидела тут всё это время и ждала, и, может быть, уже придумывала, как будет возвращаться домой без торта и без меня.
Что-то во мне сдвинулось ещё на одну ступеньку.
— Вставай. Помогу.
Я подставил ей локоть. Она встала, коротко ахнула, наступив на правую ногу.
— Обопрись.
Мы пошли. Она хромала, закусывая губу на каждой неровности, и цеплялась за мой рукав маленькой рукой в вязаной варежке. Я держал новый торт в другой руке, на отлёте, подальше от её головы. Вторая коробка — разбитая — так и осталась лежать у обочины. Ни она, ни я про неё не сказали ни слова.
ЛиАЗ пришёл набитый под завязку. Вечерний час пик — все с работы. Мы протиснулись в середину. Я держал коробку с тортом высоко над головой, чтобы не раздавили, а Катя вцепилась в мой рукав — нога у неё явно болела, на каждой кочке она закусывала губу.
Первые пять минут мы ехали молча. Она просто смотрела в мутное, заиндевевшее окно, и я видел, как по щеке всё ещё скатывается одинокая слеза. Потом она глубоко вздохнула, вытерла лицо ладонью и посмотрела на меня.
— Слушай… — начала она тихо, перекрикивая рёв двигателя. — Ты зачем это сделал?
Я открыл рот — и закрыл.
Вот тебе и вопрос. Короткий, простой, детский. И у меня на него нет ответа.
Я мог бы отшутиться. Сказать про карму, про «не захотел быть девятым», про то, что всё равно мимо шёл. Все эти фразы уже сложились в голове, готовые к употреблению. Старые отработанные формулы взрослого человека, который привык никого не подпускать близко.
Я посмотрел на неё сверху вниз. В этом свете она казалась совсем прозрачной. Четырнадцать лет. Она считала прохожих. Восемь человек прошли мимо. Она считала — и сидела.
— Знаешь, — сказал я медленно, — я сам не до конца понимаю. Час назад меня один крепкий парень схватил за руку, и я ему чуть локоть не сломал. Без малейших сомнений. А сейчас стою над тобой — и сомневаюсь. Вроде всё правильно делаю, а внутри спорю сам с собой. Глупо, да?
Она моргнула. Такого ответа точно не ожидала.